— Читал.
— Вот рассказываю, рассказываю вам про наши Куты и думаю, что, пожалуй, вы правы: много всякого было в истории нашего города. Если внимательно все изучить, то можно написать интересную книгу, А ведь я вам и тысячной доли не рассказала из того, что могла бы рассказать!.. И назвала бы я книгу так: «Куты — город, ставший селом»… Что — плохо? — И она горько смеется…
В понедельник, когда мы навещаем председателя сельсовета, энергичную Евдокию Николаевну Осичную, она после беседы тут же отправляет нас на лесокомбинат. Это самое крупное предприятие в селе включает в себя комплекс работ, начиная от посадки леса и кончая изготовлением мебели. В год комбинат вывозит древесины, выпускает мебели и товаров ширпотреба на шесть миллионов рублей. Комбинат крупный, механизированный, современный. Мы с женой обходим все цеха, начиная с заготовительного и кончая упаковочным, откуда полированные шкафы и другая мебель отправляются заказчикам.
Когда мы возвращаемся в сельсовет, Осичная ведет нас знакомить с работой кутской бригады колхоза имени Шевченко. Центральная усадьба колхоза располагается в Кобаках, за восемь километров отсюда. В колхозе развитое животноводство, большие сады, выращивают табак и лен — всего не перечислишь. Это все дает колхозу три миллиона дохода. И несколько миллионов колхоз получает еще от сувенирного цеха. Колхоз — миллионер, заработки здесь большие, живут колхозники богато, что нас, конечно, очень радует. Удивляет диспропорция: громадный лесокомбинат со всеми лесными угодьями, сплавом, вывозом и продажей древесины, мебельной фабрикой, ширпотребом дает столько же дохода, сколько скромный колхозный цех сувениров.
Во вторую половину дня мы едем по окрестным селам. За рулем машины — директор средней школы Иван Трофимович Филенко.
Едем дорогой, над которой слева и справа сходятся могучие кроны столетних ореховых деревьев. Орех, орех, орех — на всем нашем пути.
Проезжаем село Тюдов. И здесь всюду по дороге ореховые деревья, а за заборами — море яблок и груш. Удивительно благодатный и богатый край.
Между Тюдовом и следующим селом — Великий Рожин — мы еще издали видим громадную скалу, угрожающе нависшую над дорогой.
На почтительном расстоянии от скалы Филенко останавливает в сторонке машину, и мы метров сто идем вперед берегом Черемоша.
— Это Сокольская гора, или, как у нас принято называть, — Сокольская скала, — говорит Филенко. — Скала, оконечность хребта того же названия, простирается далеко, до десятка километров, и обрывается у села Яворова на дороге Косов — Верховина.
С уважением и со страхом мы смотрим на скалу, которая когда-нибудь все же рухнет вниз, сметая все на своем пути. С Сокольским хребтом же, надо думать, ничего не случится, простоит еще миллиарды лет.
Филенко просит:
— Посмотрите вверх! Видите в средней части скалы следы чего-то белого?
— Да, вижу, — говорю я.
— В начале века два отважных гуцула на этой отвесной скале выбили большими буквами слова Шевченко: «Схаменіться! Будьте люди, бо лихо вам буде! Розкуються незабаром заковані люди — настане суд». Стереть эти стихи никто не мог. До них просто не добраться было, никто не хотел рисковать жизнью даже за большие деньги. К тому же, какой украинец решился бы на это?..
— И как же все-таки стерли?
— Это случилось в первую мировую войну. В Кутах стояли австрийские артиллеристы. Наставили они здесь рядком с десяток пушек и расстреляли стихи.
Мне вспоминается, — где-то я вычитал! — на Сокольской скале каменотесы выбили слова Шевченко: «Борітеся — поборете!», но, не очень надеясь на свою память, не затеваю спора с Филенко.
Мы идем вдоль берега шумного Черемоша.
— Вот по этой дороге от Тюдова в Великий Рожин любила гулять Леся Украинка, когда находилась в Кутах, — рассказывает Филенко. — Тогда здесь было тихо, никаких машин, как сейчас, можно было наслаждаться природой, дышать чистым горным воздухом.
Берег Черемоша у Сокольской скалы — высокий и укрепленный. Река в этом месте делает крутой поворот, набирает силу и дальше несется с еще большей скоростью. Там и сям из воды выглядывают крупные, острые камни и грозные, внушительных размеров валуны. Много валунов пораскидано и у самого берега на повороте реки.
— Как же между этими камнями и валунами раньше проводили свой несущийся по волнам бокор гуцулы — уму непостижимо! — говорю я. — Тогда-то бокоры были не такие тяжеловесные, как сейчас у лесокомбинатов! Состояли из двух-трех, а то и одного плота… В половодье их могло швырять, как скорлупу, не так ли?