Костромин играл желваками, скрипел зубами, сжимал кулаки на коленях, но молчал.
Иванов вдруг пожалел его. Поиздевались и хватит. Завтра можно съездить к Муравьёву-Амурскому и объясниться.
— А давайте отпустим его, — Иванов взял из корзины круассан, — сидит тут, круассаны не ест, кофе не пьёт, плохие слова про нас думает!
Сидоров кивнул, Петров усмехнулся.
Иванов положил документы перед Костроминым: — Не задерживаем вас, Иван Никифорович, мы-то думали, какой-то жулик за нами топает, ограбить хочет.
Вот тут Костромин всерьёз оскорбился. Даже побледнел, бедный. Но сдержался, забрал документы, встал, и быстро вышел из бистро.
— Передавайте привет Валериану Валериановичу! — вслед ему сказал Петров.
— Смотри-ка, какой гордый, не поддался, — с уважением протянул Сидоров, — но в слежке вахлак вахлаком. Но всё равно, мне этот Костромин понравился.
Мэтр Крюшо опять отказался взять деньги, но Сидоров непреклонно положил на стол золотую десятифранковую монету. Поддержал, так сказать, казачью традицию. Крюшо всплеснул руками и запричитал, что это очень много, потом убежал и принёс ещё одну корзину круассанов, упакованную в вощёную бумагу. Сидоров не устоял и забрал её с собой.
Вернувшись в гостиницу, сразу у портье заказали в номер кофе. Много кофе.
— Девушки, а мы французские плюшки принесли, круассаны называются, — громогласно провозгласил Сидоров, торжественно внося в номер Иванова корзину.
Номер Иванова превратился в кофейню, в двух других номерах, в которых проживали женщины, не было никакой возможности собраться, всё свободное место было занято развешанными платьями и завалено коробками.
После того, как Петров, постоянно перебиваемый Сидоровым, рассказал об их приключении, Иванов сказал: — Нужно завтра съездить к этому Муравьёву, который Амурский, выразить наше "фе". Тоже мне, пинкертоны доморощенные…
Татьяна Петрова тихо произнесла: — Не надо к нему ездить.
Иванов глянул на неё: — Почему это?
— Ну, не надо. Масон он. Связь с ним может повредить. Лучше не надо…
На полу замерцал небольшой прямоугольник.
Сидевшая в кресле Даша Сидорова ойкнула и поджала ноги.
Петров, засмотревшись, поставил чашечку на бортик блюдца и пролил кофе на скатерть.
— Фу ты, прости господи, всё не могу привыкнуть к этим выкрутасам, — сказал он, извиняясь.
Иванов поднял с пола проявившийся листок бумаги. Это было послание от Николая Александровича из Ливадии, который наблюдал за ними через абрудар.
Прочёл про себя, потом вслух:
Татьяна Александровна права. Воздержитесь от любых контактов. Наблюдение за вами игнорируйте.
Помолчал, оглядел всех и сказал в пространство: — вас поняли, ваше императорское величество. А почему нет связи с базой, не скажете?
Ответа не последовало.
Глава 12
Ливадия
Проявившись в Ливадии, то есть синхронизировав сознания, в ночь на 1 октября, в час с четвертью пополуночи, Николай, первым делом, рванул к фельдъегерям, которые обитали во флигеле солдатской казармы, где был размещён полк охраны – 16-й стрелковый Императора Александра III полк.
Сонный телеграфист очень удивился, что наследник-цесаревич лично прибыл давать телеграмму, но сделал всё быстро и без лишних вопросов. Был разбужен шифровальщик, который управился с шифровкой за десять минут. Напрямую в Париж, конечно, телеграмму отправить было нельзя. Только через Министерство иностранных дел. Телеграмма была не государственной важности, о встрече в Париже неких иностранцев, и когда цесаревич попросил, чтобы подпись была поставлена самого императора, телеграфист не стал указывать на недопустимость подобного, без личного подтверждения государя. К тому же он, конечно, был в курсе того, что император болен, и телеграмма ушла, как повеление Самого.
В Санкт-Петербурге дежурный телеграфист принял эту неурочную телеграмму с грифом "Весьма срочно" и разбудил директора канцелярии министерства иностранных дел Владимира Николаевича Ламсдорфа. Ламсдорф одновременно являлся и начальником шифровального отдела. Расшифровав телеграмму, Владимир Николаевич не стал беспокоить престарелого министра, Николая Карловича Гирса, а разбудил его сына, Михаила Николаевича Гирса, советника министерства иностранных дел. Михаил Гирс, вникнув в дело, отправил телеграмму в Париж своему старшему брату Николаю Гирсу. Тот, расшифровав телеграмму, прочитал её послу России во Франции Артуру Павловичу Моренгейму. Моренгейм в ответ отправил его к графу Муравьёву-Амурскому.