Я — двоюродная жена.
У тебя — жена родная!
Я сейчас тебе нужна,
Я тебя не осуждаю.
У тебя и сын и сад.
Ты, обняв меня за шею,
поглядишь на циферблат —
даже крикнуть не посмею.
Поезжай ради Христа,
где вы снятые в обнимку.
Двоюродная сестра,
застели ему простынку!
Я от жалости забьюсь.
Я куплю билет на поезд.
В фотографию вопьюсь.
И запрячу бритву в пояс.
ПЕРЕД РАССВЕТОМ
Незнакомая, простоволосая,
застучала под утро в стекло.
К телефону без голоса бросилась.
Было тело его тяжело.
Мы тащили его на носилках,
угол лестницы одолев.
Хоть душа упиралась — насильно
вы втолкнули его в драндулет.
Перед третьими петухами,
на исходе вторых петухов,
чтоб сознанье не затухало,
словно «выход» зажегся восход.
Как божественно жить, как нелепо!
С неба хлопья намокшие шли.
Они были темнее, чем небо,
и светлели на фоне земли.
Что ты видел, летя в этой скорби,
сквозь поломанный зимний жасмин?
Увезли его в город на «скорой».
Но душа не отправилась с ним.
Она пела, к стенам припадала,
во вселенском сиротстве малыш.
Вдруг опомнилась — затрепетала,
догнала его у Мытищ.
СТАНСЫ
Вы мне читаете, притворщик,
свои стихи в порядке бреда.
Вы режиссер, Юрий Петрович,
но я люблю вас как поэта.
Когда актеры, грим оттерши,
выходят, истину отведав,
вы — божьей милостью актеры
но я люблю вас как поэтов.
Десятилетнюю традицию
уже не назовете модой.
Не сберегли мы наши лица,
для драки требуются морды.
Учи нас тангенсам-котангенсам,
таганская десятилетка.
Сегодня зрители Таганки
по совокупности — поэты.
Но мне иное время помнится,
когда, крылатей серафимов,
ко мне в елоховскую комнатку
явился кожаный Любимов.
Та куртка черная была
с каким-то огненным подбоем,
как у кузнечика крыла.
Нам было молодо обоим.
Юрий Петрович, с этих крыл
той осени, отрясшей ризы,
уже угадывался стиль
таганского юр-реализма...
Затеряны среди молвы,
мы с вами встретились в Германии.
Отсюда луковки Москвы
мерцают, как часы карманные.
Отсюда дрянь не различим.
Зато яснее достоверное.
Облокотившись на Берлин,
всю ночь читаешь Достоевского.
Ну почему, ну почему
мы близких знаем в отдоленье
и доверяемся уму,
пока тоска не одолеет?!.
Вы помните двух дураков,
обнявшихся на подоконнике?
Их эхо, душу уколов,
за нами следует вдогонку.
То эхо страшно потерять.
Но не дождутся, чтобы где-то
во мне зарезали театр,
а в вас угробили поэта.
СОБЛАЗН
Человек — не в разгадке плазмы,
а в загадке соблазна.
Кто ушел соблазненный за реки,
так, что мы до сих пор в слезах,—
сбросив избы, как телогрейки,
с паклей вырванною в пазах?
Почему тебя областная
неказистая колея,
не познанием соблазняя,
а непознанным увела?
Почему душа ночевала
с рощей, ждущею топора,
что дрожит, как в опочивальне
у возлюбленной зеркала?
Соблазненный землей нелегкой,
что нельзя назвать образцом,
я тебе не отвечу логикой,
просто выдохну: соблазнен.
Я Великую Грязь облазил,
и блатных, и святую чернь,
их подсвечивала алмазно
соблазнительница — речь.
Почему же меня прельщают
Музы веры и лебеды,
у которых мрак за плечами
и еще черней — впереди?
Почему, побеждая разум —
гибель слаще, чем барыши,—
соблазнитель крестообразно
дал соблазн спасенья души?
Почему он в тоске тернистой
отвернулся от тех, кто любил,
чтоб распятого жест материнский
их собой, как детей, заслонил?
Среди ангелов-миллионов,
даже если жизнь не сбылась,—
соболезнуй несоблазненным.
Человека создал соблазн.
ПАРОХОД ВЛЮБЛЕННЫХ
Пароход прогулочный вышел на свиданье
с голою водой.
Пароход работает белыми винтами.
Ни души на палубе золотой.
Пароход работает в день три смены.
Пассажиры спрятались от шума дня.
Встретили студенты под аплодисменты
режиссера модного с дамами двумя.
«С кем сменю каюту?» — барабанят дерзко.