хранился из хозяев той поры.
Чтения происходили в его полукруглом фонарном
кабинете на втором этаже.
Собирались. Приносили снизу стулья. Обычно гостей
бывало около двадцати. Ждали опаздывающих Лива-
новых.
Из сплошных окон видна сентябрьская округа. Горят
леса. Бежит к кладбищу машина. Паутиной тянет в окно.
С той стороны поля, пестрая как петух, бочком погляды-
вает церковь — кого бы клюнуть? Дрожит воздух над
полем. И такая же взволнованная дрожь в воздухе ка-
бинета. В нем дрожит нерв ожидания.
Чтобы скоротать паузу, Д. Н. Журавлев, великий чтец
ММОва и камертон староарбатской элиты, показывает,
как сидели на светских приемах — прогнув спину и лишь
Ищущая лопатками спинку стула. Это он мне делает за-
мечание в тактичной форме! Я чувствую, как краснею.
Но от смущения и упрямства сутулюсь и облокачиваюсь
еще больше-
Наконец опаздывающие являются. Она — вся в не-
ловкости, нервно грациозная, оправдываясь тем, что
трудно было достать цветы. Он — огромный, разводя
рунами и в шутовском ужасе закатывая белки глаз —
премьер, сотрясатель мхатовских подмостков, гомери-
ческий исполнитель Ноэдрева и Потемкина, этакий руба-
<о барин.
Затихали. Пастернак садился за стол. На нем была
легкая серебристая куртка типа френча, вроде тех, что
носят сейчас западные левые интеллектуалы. В тот раз
Он читал «Белую ночь», «Соловья», «Сказку», ну, словом,
всю тетрадь этого периода. «Гамлет» шел в конце. Чи-
тая, он всматривался во что-то над нашими головами,
видное только ему. Лицо вытягивалось, худело. И от-
света белой ночи была куртка на нем.
Мне далекое время мерещится.
Дом на стороне Петербургской.
Дочь степной небогатой помещицы.
Ты — на курсах. Ты родом на Курска.
Чтения обычно длились около двух часов. Иногда,
когда ему надо было что-то объяснить слушателям, он
обращался ко мне, как бы мне объясняя: «Андрюша,
тут в «Сказке» я хотел, как на медали, выбить эмблему
чувства: «Воин-спаситель и дева у него на седле». Это
было нашей игрой. Я знал эти стихи наизусть, в них цо-
илпи копыта, в них он довел до вершины свой прием
называния действия, предмета, состояния:
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды Броды. Реки.
Годы н века.
Он щадил самолюбие аудитории. Потом по кругу
спрашивал, кому какие стихи пришлись больше по душе.
Большинство отвечало: «Все». Он досадовал на уклончи-
вость ответа. Тогда выделяли «Белую ночь». Ливанов на-
звал «Гамлета». Несыгранный «Гамлет» был его траге-
дией, боль эту он заглушал гаерством и куражами буф-
фона.
Гул затих. Я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку.
Ливанов сморкался. Еще более обозначились его на-
брякшие подглазья. Но через минуту он уже похохаты-
вал, потому что всех приглашали вниз, к застолью.
Спускались. Попадали в окружение, в голубой фей-
ерверк испаряющихся натурщиц кисти его отца, чуть ли
не единственного российского художника-импрессио-
ниста.
О эти переделкинские трапезы! Стульев не хватало.
Стаскивали табуреты. Застолье вел Пастернак в ренес-
сансно-грузинском упоении. Хозяин он был радушный.
Вгонял в смущение уходящего гостя, всем сам подавая
пальто.
Кто они, гости поэта?
Сухим сиянием ума щурился крохотный тишайший
Генрих Густавович Нейгауз, «Гаррик», с неотесанной гра-
нитной шевелюрой. Рассеянный Рихтер, для всех Слава,
самый молодой за столом, как парнасский полубог, чуть
смежал веки, дегустируя цвета и звуки. «У меня вопрос
к Славе! Слава! Скажите, существует ли искусство?» —
навзрыд вопрошал Пастернак. Рядом сидела стройная
грустная Нина Дорлиак, графичная, как черные кружева.
Какой стол без самовара?
Самоваром на этих сборищах был Ливанов. Однажды
он явился при всех своих медалях. Росту он был петров-
ского . Его сажали в торец стола напротив хозяина. Он
ел, блистал. В него входило, наверное, несколько
МДвр.
«Я знал качаловского Джима. Не верите? — вскипал
Он и наливался. — Дай лапу, Джим... Это был черный
•лобный дьявол. Вельзевул! Все трепетали. Он входил и
ложился под обеденный стол. Никто из обедавших не
«мол ногой шевельнуть. Не то что по шерстке бархатной
рогать. Враз бы руку отхватил. Вот каков кунштюк!