вал М. М. Морозов, тучный, выросший из серовского
курчавого мальчугана — Мика Морозов. Пастернак чи-
тал сидя, в очках. Замирали золотые локоны поклонниц.
Кто-то конспектировал. Кто-то выкрикнул с места, прося
прочесть «Кухню ведьм», где, как известно, в перевод
были введены подлинные тексты колдовских наговоров.
В Веймаре, в архиве Гете, можно видеть, как масон и
мыслитель, автор «Фауста» изучал труды по кабалисти-
ке, алхимии и черной магии.
Пастернак отказался читать «Кухню». Он читал места
пронзительные.
Им не услышать следующих песен.
Кому я предыдущие читал.
Непосвященны! голос легковесен.
И, признаюсь, мне страшно их похвал.
А прежние ценители и судьи
Развеяны, как дым, среди безлюдья.
Его скулы подрагивали, словно треугольные остовы
крыльев, плотно прижатые перед взмахом.
Вы снова здесь, изменчивые тени.
Меня тревожившие с давних пор.
Найдется ль наконец вам воллощенье,
Или остыл мой молодой задор!
Ловлю дыханье ваше грудью всею
И возле вас душою молодею.
По мере того как читал он, все более и более про-
свечивал сквозь его лицо профиль ранней поры, каким
его изобразил Кирнарский. Проступала сила, порыв, ре-
шительность и воля мастера, обрекшего себя на жизнь
заново, перед которой опешил даже Мефистофель —
или как его там? — «Царь тьмы, Воланд, повелитель вре-
мени, царь мышей, мух, жаб».
Вы воскресили прошлого картины,
Былые дни, былые вечера.
Вдали всплывает сказкою старинной
Любви и дружбы первая пора.
Пронизанный до самой сердцевины
Тоской тех лет и жаждою добра...
Ну га, да, ему хочется дойти до сущности прошедших
дней, до их причины, до основанья, до корней, до серд-
цевины.
И я прикован силой небывалой
К тем образам, нахлынувшим извне.
Эоловою арфой прорыдало
Начало строф, родившихся вчерне.
Это о себе он читал, поэтому и увлек его «Фауст» —
не для заработка же одного он переводил, и не для из-
вестности — он искал ключ ко времени, к возрасту, это
он о себе писал, к себе прорывался, и Маргарита была
его, этим он мучился, время хотел обновить, главное на-
чиналось, «когда он — Фауст, когда — фантаст»...
Тогда верни мне возраст дивный.
Когда все было впереди,
И вереницей беспрерывной
Теснились песни из груди!
— недоуменно и требовательно прогудел он репризу
Поэта.
Думаю, если бы ему был дан фаустовский выбор, он
начал бы второй раз не с двадцатилетнего возраста, а
опять четырнадцатилетним. Впрочем, никогда он им быть
и не переставал.
«Вот и все»,—очнулся он, запахнув рукопись. Обсуж-
дения не было. Он виновато, как бы оправдываясь, раз-
вел руками, потому что его уже куда-то тащили, вниз,
верно, в ресторан. Шторки лифта захлопнули светлую
полоску неба.
В Веймаре, на родине Гете, находящийся на возвы-
шенности крупный объем гетевского дворца неизъяс-
нимой тайной композиции связан с крохотным верти-
кальным объемом домика его юности, который, как
садовая статуэтка, стоит один в низине, в отдалении. В по-
ловодье воды иногда подступали к нему. Своей сердеч-
ной тягой большой дворец обращен к малому. Этот
мировой за'он притяжения достиг заповедной сьоей
точки в композиции белого ансамбля большого Влади-
мирского собора и находящейся в низине вертикальной
жемчужины на Нерли. Когда проходишь между ними,
тебя как бы пронизывают светлые токи взаимной любви
белоснежных соборов, большого и малого.
Море мечтает о чем-нибудь махоньком.
Вроде как сделаться птичкой колибри..
Так же гигантский серый массив дома на Лаврушен-
ском был сердечно обращен к переделкинской даче,
напротив которой, через поле, теперь как посмертная
строфа — травяной квадрат его могилы.
Через несколько лет полный перевод «Фауста» вы-
шел в Худлите. Он подарил мне этот тяжелый вишневый
том с гравюрами Андрея Гончарова. Подписывал он кни-
ги несуетно, а обдумав, чаще на следующий день. Вы
сутки умирали от ожидания. И какой щедрый новогодний
подарок ожидал вас назавтра, какое понимание другого
сердца, какой аванс на жизнь, на вырост. Какие-то слова
были стерты резинкой и переписаны сверху. Он написал
на «Фаусте»: «Второго января 1957 года, на память о на-