шей встрече у нас дома 1-го января. Андрюша, то, что
Вы так одарены и тонки, то, что Ваше понимание вековой
преемственности счастья, называемой искусством, Ваши
мысли, Ваши вкусы, Ваши движения и пожелания так
часто совпадают с моими, — большая радость и под-
держка мне. Верю в Вас, в Ваше будущее. Обнимаю
Вас — Ваш Б. Пастернак».
Ровно десять лет до этого, в январе 1947 г., он пода-
рил мне первую свою книгу. Надпись эта была для меня
самым щедрым подарком судьбы. Сколько раз слова
эги подымали и спасали меня, и какая горечь, боль все-
гда ощущается за этими словами.
Часто в выборе вариантов он полагался на случай,
наобум советовался. Любил приводить в пример Шопе-
на, который, запутавшись в варьянтах, проигрывал их
своей кухарке и оставлял тот, который ей нравился. Он
апеллировал к случаю.
Кого-то из его друзей смутила двойная метафора в
строфе:
Я в гроб сойду и в третий день восстану.
И как сплавляют по реке плоты.
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
Он исправил:
Ко мне на суд мой страшный неустанно...
Я просил его оставить первозданное. Видно, он и сам
был склонен к этому — он восстановил строку. Угово-
рить сделать что-то против его воли было невозможно.
Стихи «Свадьба» были написаны им в Переделкине.
Со второго этажа своей башни он услышал частушечный
|дребор, донесшийся из сторожки. В стихи он привнес
черты городского пейзажа.
Гости, дружки, шафера
С ночи на гулянку
В дом невесты до утра
Забрели с тальянкой...
Сваха павой проплыла.
Поводя боками...
На другой день он позвонил мне. «Так вот, я Анне
Андреевне объяснял, как зарождаются стихи. Меня раз-
будила свадьба. Я знал, что это что-то хорошее, мыслен-
но перенесся туда, к ним, а утром действительно оказа-
лось — свадьба» (цитирую по дневнику). Он спросил, что
я думаю о стихах. В них плеснулась свежесть сизого
утра, молодость ритма. Но мне, студенту 50-х, казались
чужими, архаичными слова «сваха», «дружки», «шафера»
аукались с «шоферами». Вероятно, я лишь подтвердил
его собственные сомнения. Он по телефону продиктовал
мне другой вариант. «Теперь насчет того, что вы говори-
те—старомодно. Записывайте. Нет, погодите, мы и сваху
сейчас уберем. В смысле шаферов даже лучше станет,
так как место конкретнее обозначится: «Пересекши
глубь двора...».
Может быть, он импровизировал по телефону, мо-
жет быть, вспомнил черновой вариант. В таком виде эти
стихи и были напечатаны. Помню, у редактора вызыва-
ла опасения строка: «Жизнь ведь тоже только миг...
только сон... » Теперь это кажется невероятным.
В поздних стихах его все больше становится живопи-
си, пахнет краской — охрой, сепией, белилами, санги-
ной — его тянет к запахам, окружавшим когда-то его в
отцовской студии, тянет туда, где
Мне четырнадцать лет.
Вхутемас
Еще — школа ваянья.
В том крыле, где рабфак.
Наверху,
Мастерская отца...
Он окантовывает работы отца, развешивает их по
стенам дома, причем именно иллюстрации к «Воскре-
сению», именно Катюшу и Нехлюдова — ему так близка
идея начать новую жизнь. Он будто хочет вернуться в
детство, все начать набело, сначала, задумал переписать
заново весь сборник «Сестра моя — жизнь», он говорит,
что точно помнит ощущения той поры, давшие импульсы
к каждому стихотворению, переделывает несколько раз
вещи тридцатилетней давности, не стихи перекраивает —
жизнь свою хочет переделать. Поэзию от жизни он ни-
когда не отделял:
Мне четырнадцать лег...
Где столетняя пыль на Диане.
И холсты...
В классах яблоку негде упасть...
Он одобрял мое решение поступить в архитектур-
ный, не очень-то жалуя окололитературную среду. Архи-
тектурный находился именно там, где был когда-то Вху-
темас, а наша будущая мастерская, которая потом сго-
рела, помещалась именно «в том крыле, где рабфак»
и где «наверху мастерская отца»...
Я рассказывал ему об институте, мы все были оше-
ломлены импрессионистами и новой живописью, залы
которой после многолетнего перерыва открылись в му-
зее им. Пушкина. Это совпадало с его ощущением от
открытия щукинского собрания, когда он учился. Куми-