щего отца знаменитого режиссера. Семья их бедство-
вала. Он где-то раздобыл оранжевый пиджак с рукава-
ми не по росту и зеленую широкополую шляпу. Так
появился первый стиляга в нашем дворе. Он был един-
ственным цветным пятном в серой гамме тех будней.
Лифты не работали. Главной забавой детства было,
открыв шахту, пролететь с шестого этажа по стальному
крученому тросу, обернув руки тряпкой или старой ва-
режкой. Сжимая изо всех сил или слегка отпустив трос,
вы могли регулировать скорость движения. В тросе были
стальные заусеницы. На финише варежка стиралась,
дымилась и тлела от трения. Никто не разбивался.
Приводы в милицию за езду на подножках были
обычным явлением. Родители целый день находились
на работе. Местами наших сборищ служили чердак и
крыша. Оттуда было видно всю Москву и оттуда было
удобно бросить патрон с гвоздиком, подвязанным под
капсюль. Ударившись о тротуар, сооружение взрыва-
лось. Туда и принес мне мой старший друг Жирик пер-
вую для меня зеленую книгу Пастернака.
Пастернак внимал моим сообщениям об эпопеях дво-
ра с восхищенным лицом сообщника. Он был жаден до
жизни в любых ее проявлениях.
Сейчас понятие двора изменилось. Исчезло понятие
общности, соседи не знают друг друга по имени даже.
Жизнь ушла в скорлупки. Недавно, заехав, я не узнал
Щиповского. Наши святыни — забор и помойка исчезли.
На скамейке гитарная группа подбирала что-то. Уж не
«Свечу» ли, что горела на стене? Так же, благодаря изящ-
ной мелодии, впорхнуло в быт страны цветаевское: «Мне
нравится, что вы больны не мной».
Когда-то, говоря в журнале «Иностранная литерату-
ра» о переводах Пастернака и слитности культур, я впер-
вые для читателя целиком процитировал его «Гам-
лета». Не то машинистка ошиблась, не то наборщик,
не то «Аве, Оза» повлияла, но в результате опечатки
«авва отче» предстало с латинским акцентом как «Аве,
отче». С запозданием восстанавливаю правильность
текста:
Если только можешь, авва отче.
Чашу эту мимо пронеси!
Эта строка, как эхо, отзывается в соседнем стихот-
ворении:
Чтоб чаша эта смерти миновала,
В лоту кровавом он молил Отца.
Недавно тбилисский музей Дружбы народов приоб-
рел архив Пастернака. С волнением, как старого знако-
мого, я встретил первоначальный вариант «Гамлета»,
мученный мной по изумрудной тетрадке. В том же
архиве я увидел под исходным номером мое дегское
письмо Пастернаку. В этих двух строфах «Гамлета» уже
угадывается гул, предчувствие судьбы и гефсиманской
темы.
Вот я весь. Я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку.
Я ловлю в далеком отголоске
Все. что будет на моем веку.
Это шум вдали идущих действий.
Я играю в них во всех пяти.
Я один. Все тонет о фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.
Поле соседствовало с его переделкинскими прогул-
ками.
В часы стихов и раздумий, одетый, как местный масте-
ровой или путевой обходчик, в серую кепку, темно-си-
ний габардиновый прорезиненный плащ на изнанке в
мелкую черно-белую клеточку, как тогда носили, а ко-
гда была грязь, заправив брюки в сапоги, он выходил из
калитки и шел налево, мимо поля, вниз к роднику, ино-
гда переходя на тот берег.
При его приближении вытягивались и замирали золо-
тые клены возле соседней афиногеновской дачи. Их в
свое время привезла саженцами из-за океана и посадила
вдоль аллеи Дженни Афиногенова, урожденная сан-
францисская циркачка. Позднее в них вздрагивали языки
корабельного пожара, в котором погибла их хозяйка.
Чувственное поле ручья, серебряных ив, думы леса
давали настрой строке. С той стороны поля к его воль-
ной походке приглядывались три сосны с пригорка.
Сквозь ветви аллеи крашеная церковка горела как пе-
чатный пряник. Она казалась подвешенной под веткой
золотой елочной игрушкой. Там была летняя резиден-
ция патриарха. Иногда почтальонша, перепутав на кон-
верте «Патриарх» и «Пастернак», приносила на дачу поэ-
Хоронили его второго июня.
Помню ощущение страшной пустоты, охватившее на
его даче, до отказа наполненной людьми. Только что
кончил играть Рихтер.
Его несли на руках, отказавшись от услуг гробовоза,