13 ренессансных палаццо. Верные ученики восхищенно
теренесли оба карниза на Смоленское здание. Так, со-
ласно легенде, по Садовом кольце появился дол4, с дву-
мя карнизами.
Вечера мы проводили в библиотеке, калькируя с фло-
эентийских фолиантов. У моего товарища Н. было 2000
жалькированных деталей, и он не был в этом чемпионом.
Когда я попал во Флоренцию, я, как родных, узнавал
перерисованные мною тысячи раз палаццо. Я мог с за-
<рытыми глазами находить их на улицах и узнавать ми-
тые рустованные чудища моей юности. Следы наводне-
ния только подчеркивали это ощущение.
Наташа Головина, лучший живописец нашего курса,
<ак величайшую ценность подарила мне фоторепродук-
цию фрагмента «Ночи». Она до сих пор висит под стек-
юм в бывшем моем углу в родительской квартире.
Вероятно, инстинкт пластики связан со стихотворным.
Известно грациозное перо Пушкина, рисунки Маяков-
И вот сейчас мое юношеское увлечение догнало
*еня, воротилось, превратясь в строки переводимых
иною стихов.
ского, Волошина, Жана Кокто. Недавно нашумела вы-
ставка живописи Анри Мишо.
И наоборот — один известнейший наш скульптор на-
говорил мне на магнитофон цикл своих стихов. Прекрас-
ны стихи Пикассо и Микеланджело. Последний наизусть
знал «Божественную комедию.). Данте был его духов-
ным крестным. У Мандельштама в «Разговоре о Данте»
мы читаем: «Я сравниваю, значит, я живу», — мог бы
сказать Данте. Он был Декартом метафоры, ибо для
нашего сознания — а где взять другое? — только через
метафору раскрывается материя, ибо нет бытия вне
сравнения, ибо само бытие есть сравнение».
Но метафора Данте говорила не только с богом.
В век лукавь'й и опасный она таила в себе политический
заряд, тайный смысл. Она драпировала строку, как удар
кинжала из-под плаща. 6 января 1 537 года был заколот
флорентийский тиран Алессандро Медичи. Беглец из
Флоренции, наш скульптор по заказу республиканцев
вырубает бюст Брута — кинжального тираноубийцы.
Скульптор в споре с Донато Джснатти говорит о Бруте
и его местоположении в иерархии даптовского ада. Блес-
нул кинжал в знаменитом антипапском сонете.
Так, строка «Сухое дерево не плодоносит» нацелена
в папу Юлия II, чьим фамильным гербом был мрамор-
ный дуб. Интонационным вздохом «господи» («синьор»
по-итальянски) автор отводит прямые указания на адре-
сат. Лукавая злободневность, достойная Данте. Данте
провел двадцать лет в изгнании, в 1302 году заочно при-
говорен к сожжению. Были ли черные гвельфы, его му-
чители, исторически правы? Даже не в этом дело. Мы их
помним лишь потому, что они имели отношение к Данте.
Повредили ли Данте преследования? И это неизвестно.
Может быть, тогда не было бы «Божественной ко-
медии».
Обращение к Данте традиционно у итальянцев. Но
Микеланджело в своих сонетах о Данте подставлял свою
судьбу, свою тоску по родине, свое самоизгнание из
родной Флоренции.
Он ненавидел папу, негодовал и боялся его, прико-
ванный к папским гробницам, — кандальный Микеланд-
жело.
Менялась эпоха, республиканские идеалы Микеланд-
жело были обречены ходом исторических событий. Но
оказалось, что исторически обречены были события.
А Микеланджело остался.
В нем, корчась, рождалось барокко. В нем умирал
Ренессанс. Мы чувствуем томительные извивы маньериз-
ма — в предсмертной его «Пьете Рондонини», похожей
на стебли болотных лилий, предсмертное цветение
красоты.
А вот описание магического Исполина:
Ему не нужен поводырь.
Из пятки желтой, как желток,
налившись гневом, как волдырь,
горел единственный зрачок!
Далее следуют отпрыски этого Циклопа:
Их члены на манер плюща
нас обвивают, трепеща .
Вот вам ростки сюрреализма. Макс Эрнст мог
позавидовать этой хищной, фантастичной точности!
Меланжевый Микеланджело.
Примелькавшийся Микеланджело целлофанирован-
ных открыток, общего вкуса, отполированный взглядами,
скоростным конвейером туристов, лаковые «сикстинки»,
шары для кроватей, брелоки для ключей — никелиро-
ванный Микеланджело.
Смеркающийся Микеланджело—ужаснувшийся встре-
чей со смертью, в раскаянии и тоске провывший свой