ского текста. При восторженном настрое подлинника
могло бы лечь:
О диво, о диво, о диво!
Заманчиво было, опираясь на католический культ
Мадонны, перевести:
О Дева, о Дева, о Дева!
Увы, и это не подходило. В строфах идет ощущаемое
почти физическое преодоление материала, ритм с одыш-
кой. Поэтому следует поставить тяжеловесное слово
«Создатель, Создатель. Создатель!» с опорно направ-
ляющей согласной «д». Ведь идет обращение Мастера
к Мастеру, счет претензий их внутри цехового по-
рядка.
Кроме сонетов с их нотой гефсиманской скорби и
ясности, песен последних лет, где мастер молитвенно
раскаивается в богоборческих грехах Ренессанса, в цикл
входят эпитафии на смерть пятнадцатилетнего Чеккино
Браччи, а также фрагмент 1546 года, написанный не без
влияния иронической музы популярного тогда Франче-
ско Брени. Нарочитая грубость, саркастическая бравада
и черный юмор автора, вульгарности, частично смяг-
ченные в русском изложении, прикрывают, как это часто
бывает, ранимость мастера, нешуточный ужас его перед
смертью.
Впрочем, было ли это для Микеланджело «вульгар-
ным»? Едва ли!
Для него, анатома и художника, понятие мышц, мо-
чевого пузыря с камнями и т. д., как и для хирурга, —
категории не эстетические или этические, а материя, где
•се чисто. «Цветы земли не знают грязи».
Точно так же для архитектора понятие санузла —
обычный вопрос строительной практики, как расчет мар-
ша лестниц и освещения. Он не имеет ничего общего с
мещанской благопристойностью умолчания об этих во-
просах.
Наш автор был ультрасовременен в лексике, поэтому
* ррел некоторые термины из нашего обихода. Кроме
того, в этом отрывке я отступил от русской традиции
переводить итальянские женские рифмы мужскими. Хо-
телось услышать, как звучало все это для уха современ-
ника.
Понятно, не все в моем переложении является бук-
вальным слепком. Но опять вспомним лучшего нашего
мастера перевода:
Поэзия, не поступайся ширью,
храни живую точность, точность тайн,
не занимайся точками в пунктире
и зерен в мире хлеба не считай!
Сам Микеланджело явил нам пример перевода од-
ного вида искусства в другой.
Скрижальная строка Микеланджело.
ИСТИНА
Я удивляюсь, Господи, Тебе.
Поистине — «кто может, тот не хочет».
Тебе милы, кто добродетель корчит.
А я не умещаюсь в их толпе.
Я твой слуга. Ты свет в моей судьбе.
Так связан с солнцем на рассвете кочет.
Дурак над моим подвигом хохочет.
И небеса оставили в беде.
За истину борюсь я без забрала,
Деяний я хочу, а не словес.
Тебе ж милее льстец или доносчик.
Как небо на дела мои плевало,
Так я плюю на милости небес.
Сухое дерево не плодоносит.
ЛЮБОВЬ
Любовь моя, как я тебя люблю!
Особенно когда тебя рисую.
Но вдруг в тебе я полюбил другую?
Вдруг я придумал красоту твою?
Но почему ж к друзьям тебя ревную?
И к мрамору ревную и к углю?
Вдвойне люблю — когда тебя леплю,
втройне — когда я точно зарифмую.
Я истинную вижу Красоту.
Я вижу то, что существует в жизни,
чего не замечает большинство.
Я целюсь, как охотник на лету.
Ухвачено художнической призмой,
божественнее станет божество!
УТРО
Уста твои встречаются с цветами,
когда ты их вплетаешь в волоса.
Ты их ласкаешь, стебли вороша.
Как я ревную к вашему свиданью!
И грудь твоя, затянутая тканью,
волнуется, свята и хороша.
И кисея коснется щек, шурша.
Как я ревную к каждому касанью!
Напоминая чувственные сны,
сжимает стан твой лента поясная
и обладает талией твоей.
Нежней объятий в жизни я не знаю...
Но руки мои в тыщу раз нежней!
ГНЕВ
Здесь с копьями кресты святые сходны,
кровь Господа здесь продают в разлив,
благие чаши в шлемы превратив.
Кончается терпение Господне.
Когда б на землю он сошел сегодня,
его б вы окровавили, схватив,
содрали б кожу с плеч его святых
и продали бы в первой подворотне.
Мне не нужны подачки лицемера,
творцу преуспевать не надлежит.
У новой эры — новые химеры.
За будущее чувствую я стыд:
иная, может быть, святая вера