Зачем ты, художник, парил в эмпиреях,
к иным поколеньям взвивал свой треножник?!
Все прах и тщета. В нищете околею.
Такой твой итог, досточтимый художник.
НЕБОМ ЕДИНЫМ
Отношение к Грузии для большинства российских
поэтов было алтарным. Но даже среди них влюбленная
самоотдача Пастернака — особая. Он был великим и поэ-
том и мастером перевода.
Как гениален синий его Бараташвили:
Цвет небесный, снннй цвет
полюбил я с юных лет.
С детства он мне означал
синеву иных начал..
Это синий, негустой
иней над моей плитой,
это сизый синий дым
мглы над именем моим...
Этот молитвенный синий покорил миллионы.
Грузинскую культуру я получил из рук Пастернака.
Первым поэтом, с которым он познакомил меня, был
Симон Иванович Чиковани. Это случилось еще на Лав-
рушенском. Меня поразил тайный огонь в этом
тихом человеке со впалыми шеками над буднич-
ным двубортным пиджаком. Борис Леонидович
восхищенно говорил о его импрессионизме —
впрочем, импрессионизм для Пастернака означал свое,
им самим обозначенное понятие — туда входили и Шо-
пен, и Верлен. Я глядел на влюбленных друг в друга
артистов. Разговор между ними был порой непонятен
мне — то была речь посвященных, служителей высокого
ордена. Я присутствовал при таинстве, где грузинские
имена и термины казались символами недоступного мне
обряда.
Потом он попросил меня читать стихи. Ах, эти наив-
ные рифмы детства...
На звон трамваев, одурев,
облокотились облака.
«Одурев» — было явно из пастернаковского арсена-
ла, но ему понравилось не это, а то, что облака — обло-
котились. В детских строчках он различил за звуко-
вым — зрительное. Симон Иванович сжимал тонкие
бледные губы и, причмокивая языком, как винный дегу-
статор, задержался на строфе, в которой мелькнула де-
вушка и где
«... к облакам
мольбою вскинутый балкон».
Таково было первое мое публичное обсуждение.
Впервые кто-то третий присутствовал при его беседах
со мною.
Борис Слуцкий рассказывал, что, разбирая архив За-
болоцкого, он встретил в его папке подборку моих сти-
хов о Грузии 1958 года, вырезанную тем из Литгазеты.
По примеру Пастернака я приобщился к переводам.
Некоторые переводы с грузинского, близкие по музы-
кальной теме, включены в этот сборник. Думаю, что
архитектурному ритму книги будут сродни переложения
из сонетов Микеланджело, написанные в те же годы,
когда строились Василий Блаженный и Муромский Со-
бор на Посаде.
Грузинские переводы Б. Пастернака были чем-то
особым, сердечной близостью, внутренне ему необхо-
димым. Их рождало не ремесленничество, не нужда, а
художническая дружба, влюбленность в Грузию их рож-
дала.
...м, полюбив источник.
я понимал без слов
ваш будущий подстрочник.
Паоло Яшвили, Тициан Табидзе и другие переводи-
мые им мастера были ему братьями по поэтической кро-
ви. «Обнимемся, Паоло!» — это отзвук пушкинских пиров
и пушкинского братства. Они обнялись в стихах. «И не
кончаются объятья». И Грузия руками Иосифа Нонешви-
ли, поэта поистине народной стихии, положила в день
похорон цветы на гроб Пастернака.
О других переводах, скажем, зарубежных, — другая
речь. Непрост разговор о поэте и переводе. Может
быть, читателю будут интересны мои заметки по поводу
его книги «Звездное небо» — наиболее полного собра-
ния его зарубежных переложений.
Хотите знать о Пастернаке — читайте Пастернака. За-
чем вместо единственного выбранного поэтом нагро-
мождать сотни околичностей? Словно крупные купюры
алгебры разменивать на медь арифметики. Наверно,
статьи о поэзии пишутся с подсознательным физическим
наслаждением процитировать. Поэтому лучше начну с
цитаты:
Когда время мое миновало
И звезда закатилась моя,
Недочетов лишь ты не мекала
И ошибкам моим не судья...
Сколько б бед ни нашло отовсюду.
Растеряюсь — найдусь через миг.
Истомлюсь — но себя не забуду,
Потому что я тяой, а ие ия.
Ты из смертных, иш не аукава.
Ты из женщин, но им не чета.
Ты любви не считаешь забавой,
И тебя не страшит клевета...
Байрон или что иное было поводом для этих чудом