Я пюблю твой замысел упрямый,
И играть согласен эту роль,
Но сейчас идет иная драма,
И на этот раз меня уволь...
Но намечен распорядок действий.
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе
Жчзнь прожить — не попе_ перейти.
В память врезалась премьера «Ромео» у вахтангов-
цев. Я — школьник. Меня пригласил с собой Пастернак.
Обмирая, я касаюсь его локтя в соседнем кресле. Левое
ухо мое, щека, плечо, коленка — как обморожены,
немеют от соседства. Вернее, лицом, глазами стала эта
онемевшая левая часть лица, головы, щек. Они видят
слева удивленно восторженный профиль и светящуюся
челку на лбу Так странны на нем пиджак и галстук. Ино-
гда он проборматывает текст.
На сцене, тесной от декораций, башенок, муляжей,
блещет поединок Ромео и Тибальда. Ромео — Ю. Люби-
мов, стройный, легкий, тогда еще актер театра Вахтан-
гова. Он и сам не догадывается о своем будущем театре,
о первой поэтической сцене в стране, что он будет ста-
вить когда-то и гамлетовские строки, и куски военной
прозы. Это еще так впереди.
Поэзия — неотвратимая случайность. Вдруг шпага
ломается, и конец ее, описав немыслимую какую-то па-
раболу, вифлеемски блеснув, пролетает над четырьмя
рядами и, как нарочно отыскав, шмякается о ручку меж-
ду нашими креслами. Я нагибаюсь, подымаю. Голова
моя полна символов, предопределений и прочей чепухи.
Я так и не разжимал этого обломка до занавеса. Пастер-
нак смеется. Но уже кричат «автора» и вне всяких калам-
буров вытаскивают на сцену. Зал аплодирует его сму-
щению, недоумению, магнетизму, подлинности.
Но здесь разговор о книге.
Тема женщины — сквозная тема поэта. Помните?
... Я ранен женской долен,
И след поэта — только след
Ее путей, не боле ..
Он и «Фауста» где-то перевернул. У Гете второстепен-
ная героиня, Маргарита у Пастернака овладевает вещью,
вдыхает в нее жизнь и боль.
Как прерывисто дыхание песенки Гретхен:
Его походкой,
Высоким лбом.
Улыбкой * ротной,
Глазами, ртом...
Нет покоя, и смутно,
И сил ни следа.
Мне их не вернуть,
Не вернуть никогда.
У меня хранится пастернаковская рукопись перевода
«Фауста», где этот первоначальный текст песенки Грет-
хен просвечивает, как сквозь лапчатую хвою, сквозь
игольчатые летящие строки новых четверостиший.
Обычно он не любил оставлять видимыми черновые
тексты. Их либо уничтожал ластик, либо они заклеива-
лись полосками бумеги, по которым сверху вписывались
новые фразы, чтобы даже машинистку не смущали эс-
кизные варианты Этому экземпляру рукописи повезло.
Тьма страниц перекрыта размашисто горизонтальным
карандашным письмом.
Дивишься неудовлетворенности мастера. Теряешь-
ся, какой вариант лучше. Порой автор прощается е ше*
деврами, щедро заменяя их новыми. Смущенно вгляды*
•аешься в просвечивающие тексты, как реставратор от-
крывает под средневековым письмом прописанные сады
Возрождения. Будто Рублев пишет поверх Дионисия.
Вот пейзаж Вальпургиевой ночи:
Как облик этих гор громаден.
Как он окутан до вершин
Ненастной тьмой отвесных впадин
И мглой лесистых котловин.
Всю ширь угаром черномазым
Обволо ли его пары.
Как бы обдав подземным газом
Из огнедышащей горы.
Великолепно. Но мастер мереписывает заново — ле-
систые котловины уходят в подмалевок. Дух захватывает
от нового варианта:
И гарь оттенком красноватым.
Воспламеняясь там и сям.
Ползет по этим горным скатам
И прячется по пропастям.
Как угольщики, черномазы
скопившиеся в них лары,
как будто это клубы газа
из огнедышащей горы.
А под этим еще слои — его грузинские строки:
Когда мы по Кавказу лазаем
и в задыхающейся раме
Кура плывет атакой газовой
к Арагве, сдавленной горами
И так повсеместно. Исследование рукописных текстов
Пастернака — особая тема. Размеры статьи позволяют
ее коснуться лишь мельком. Особенно повезло Мефи-
стофелю. Писать ею вкусно, упиваясь всеми этими ре-
чевыми «хахалями», «белендрясами» и пр. Вот хотя бы
прежний вариант:
Она знаток физиономий
И нюхом поняла меня,
с наслаждением заменяется на:
Она, заметь, физьономистка,