блоковское «во Имя».
Этим «во Имя» он вечно нов, это «во Имя» он объяс-
няет знаками своего искусства, этим «во Имя» он проти-
востоит пошлости банального общего вкуса, этому «во
Имя» и посвящена данная ему единственная жизнь.
Жду рождения нового поэта, поэта необычайного.
Возможно, сж будет понят не сразу. Но вспомним
классическое:
У жизни ест* июбимцы.
Мне кажет*», мы не из их чмсла.
Пусть он будет не любимцем, е любимым у физии и
поэзии. Пусть насыщенный раствор молодой поэзии ско-
рее выкристаллизуется в магический кристалл.
НЕДОПИСАННАЯ КРАСАВИЦА
Ф. Абрамову
Гце холсты незабудкой отбеливают,
в клубе северного села,
,сочь шофера записку об Элиоте
подала.
Бровки выгоревшие белые
на задумавшемся лице
были словно намечень: мелом
на задуманном кем-то холсте.
г-о глаза уже были — Те.
Т» глаза, написаны сильно
на холщовом твоем лице —
смесь небесного и трясины,—
говорили о красоте.
Недописанная красавица!
БЛдто кто-то, начав черты,
игпугался, чего касается,
и сбежал твоей красоты.
329
Было что-то от жизни нашей
в непробудных твоих чертах,
где великое что-то начато
и заброшено второпях.
Телевизорная провинция!
Ты себя еще не нашла.
И какая в тебе предвидится
непроснувшаяся душа?
Телевизорная провинция,
чьи бревенчатые шатры
нынче сумерничают с да Винчи,
загадала твои черты.
С шеи свитер свисал, как обод,
снятый с местного силача.
И на швах готовые лопнуть
джинсы —• тоже с чужого плеча.
Тебя в школе зовут дебилкой.
Вся какая-то после сна...
Слишком рано ты полюбила
и назло родне понесла.
В жизни что-то происходило!
Темноликие земляки.
Но ресницы их белыми были —
словно будущего штрихи.
И стояла моя провинция,
подпирающая косяк,
и стояла в ней боль пронзительная
вдруг пропишется, да не так...
Время в стойлах мычало, блеяло,
Рождество намечалось в них.
И тревожился не об Элиоте
очарованный черновик.
Двадцать первого веке подросток
мучил женщину наших дней.
Вся — набросок!
Жизнь, пошли художника ей.
АФИНОГЕНОВСКИЕ КЛЕНЫ
Вымахали офигенные
клены афиногеновские!
Карей американкой
в Россию завезены.
Лист припадет кофейный,
словно щека мгновенная —
будто магнитом тянет
Америка
из-под земли.
Клены — они как люди
с мыслящею генетикой.
Сгорела американка
в каюте после войны.
Клены афиногеновские —
потомственная интеллигенция,
поскольку интеллигенцией
усыновлены.
Они шелестят по-нашему
обрусевшими кронами.
Они обрамляют пашню,
бетонку и штабеля.
Крашеная церковь
времен Иоанна Грозного
поет на ветке,
красивая,
размером со снегиря.
Если выходят нервы
из-под позиновения,
или строкой повеяло —
подыми воротник,
войди от поворота
в клены афиногеновские,
и под уклон дорога
выведет
на родник.
Мой кабинет кленовый,
тайна афиногеновская,
где откровенны
поле, небо —
и что еще?
Христосуются, позавтракав,
сварщики автогенные,
лист им благоговейно
спланирует
на плечо.
В западном полушарии
роща растет, наверное.
Кронищи родословные
тягою изошли.
Листья к земле припадают,
словно щека мгновенная —
будто их к детям тянет
Россия
из-под земли.
СОБАКА
Р. Паулсу
Каждый вечер въезжала машина,
тормозила у гаража.
Под колеса бросалась псина,
от восторга визжа.
И мужчина, источник света,
пах бензином и лаской рук.
И машина — друг человека,
и собака, конечно, друг.
Как любила она машину!
Как сияли твои глаза!
Как твою золотую спину
озаряло у гаража!
Но вторую уже неделю
не въезжает во двор мотор.
Лишь собачьи глаза глядели,
изнывая, через забор.
Свет знакомый по трассе несся.
И собака, что было сил,
с визгом бросилась под колеса,
но шофер не притормозил.
МУЛАТКА
Рыдайте, кабацкие скрипки и арфы,