в душе уступает республике.
Тоскую о милых устоях.
Отказываюсь от затворничества
для демократичных забот —
жестяной лопатою дворничьей
расчищу снежок до ворот.
Есть высшая цель стихотворца —
ледок на крылечке оббить,
чтоб шли обогреться с морозца
и исповеди испить.
КРОМКА
Над пашней сумерки нерезки,
и солнце, уходя за лес,
как бы серебряною рельсой
зажжет у пахоты обрез.
Всего минуту, как, ужаля,
продлится тайная краса.
Но каждый вечер приезжаю
глядеть, как гаснет полоса.
Моя любовь передвечерняя,
прощальная моя любовь,
полоска света золотая
под затворенными дверьми.
КРАСОТА
Я, урод в человечьем ряду,
в аллергии, как от крапивы, —
исповедую красоту.
Только чувство красиво.
Исповедую луг у Оби,
не за имя,
а за то, что он полон любви,
и любви невзаимной.
Исповедую спящей черты...
Мне будить Тебя грустно и чудно.
Прежде чем пробуждаешься Ты —
пробуждается чувство.
Исповедую исповедь-быль:
в век научно-технический, бурный
гастролера, чье имя забыл,
полюбила студентка-горбунья.
Полюбила исподтишка,
поливала цветы сокровенно.
Расцветали в горбатых горшках
целомудренные цикламены.
Полюбила, от срама бледна
от позора таясь, как ракушка.
Прежде чем появлялась она,
появлялось сияние чувства.
Лик закинув до забытья,
вся светясь и дрожа от волненья
словно зеркальце для бритья —
вся ловила его отраженье.
Разбить зеркальце не к добру.
Была милостыня свиданья.
Просияло а аэропорту
милосердье страданья.
Переписка их, свято нага,
вслух читалась на почте.
Завизжала и прогнала,
когда он к ней вернулся пошло.
Он стоял на распутьях пустых,
подбирал матерщину обидную.
Он ее милосердье постиг.
Как ему я завидую!
Городка подурнели черты.
А над нею — как холмик печали
плачет чувство такой красоты!
Его ангелом называли.
ПОХОРОНЫ ЦВЕТОВ
Хороните цветы — убиенные гладиолусы,
молодые тюльпаны, зарезанные до звезды...
С верхом гроб нагрузивши, на черном автобусе
провезите цветы.
Отпевайте цветы у Феодора Стратилата.
Пусть в ногах непокрытые Чистые лягут пруды.
«Кого хоронят?» — спросят выходящие из театра.
Отвечайте: «Цветы».
Она так их любила, эти желтые одуванчики.
И не выдержит мама, когда застучит молоток.
Крышкой прихлопнули, когда стали заколачивать,
как книжную закладку, белый цветок.
Прожила она тихо, и так ее тихо не стало...
На случайную почву случайное семя падет.
И случайный поэт в честь Марии Новопреставленной
свою дочь назовет...
ЦВЕТЫ НА СТВОЛЕ
Как я всегда жалею
эти цветы без веток —
ствол обхватив за шею,
чтоб не сорвало ветром!
Эти цветы-ошейники
так и не разовьются.
Есть в них черты отшельников
даже средь многолюдства.
Есть в них укор внимательный,
детская, что ли, старость?
Смерть — преступленье матери,
если дитя осталось.
Что ты, дитя приюта?
Выплакалась, не надо...
Матери — иуды.
Тернии интернатов.
Зачем из Риги плывут миноги
к брегам Канады, в край прародителей?
Не надо улиц переименовывать.
Постройте новые и назовите.
Здесь жили люди. И в каждом — чудо.
А вдруг вернутся, вспомнив Неву?
Я никогда Тебя не забуду.
Вернее — временно, пока живу.
Поставь в стакан замедленную астру,
где к сердцевине лепестки струятся, —
как будто золотые астронавты
слетелись одновременно питаться.
За спиною шумит не Калинин, а Тверь.
Мы с тобою стоим над могилой твоей.
Я тебя обниму. Я ревную к нему,
кто цилиндром черкнул по лицу твоему.
Молодая спина, соловьиная речь —
как накидки, поэтов снимавшая с плеч!
Ты меня на прощанье собой обручи.
Не забудь только снять с зажиганья ключи
А то впрыгнет в машину, умчит на лету,
точно дверцу, могильную хлопнув плиту.
На спинку божия коровка
легла с коричневым брюшком,
как чашка красная в горошек
налита стынущим чайком.
Предсмертно или понарошке?
Но к небу, точно пар от чая,
душа ее бежит отчаянно.
ЖИВИТЕ НЕ В ПРОСТРАНСТВЕ,