точно болгарский перец.
Все кричат: «Браво! Этот лучше всех. Ну и
тостик!» Слово берет следующий поэт.
Он пьян вдребезину. Он свисает с по-
толка, вниз головой, и просыхает, как
полотенце. Только несколько слов мож-
но разобрать из его бормотанья:
— Заонежье.Тает теплоход.
Дай мне погрузиться в твое озеро.
До сих пор вся жизнь моя — Предозье.
Не дай бог — в Заозье занесет...
Все замолкают.
Слово берет тамада Ъ.
Он раскачивается вниз головой, как длинный
маятник. «Тост за новорожденную». Го-
лос его, как из репродуктора, разносит-
ся с потолка ресторана. «За ее новое
рождение, и я, как крестный... Да, а
как зовут новорожденную?» (Никто не
знает.)
Как это все напоминает что-то! И под этим
подвешенным миром внизу располо-
жился второй, наоборотный, со своим
поэтом, со своим тамадой Ъ. Они едва
не касаются затылками друг друга,
симметричные, как песочные часы. Но
что это? Где я? В каком идиотском из-
мерении? Что это за потолочно-зер-
кальная реальность?! Что за наоборот-
ная страна?!
Ты-то как попала сюда?
Еще мгновение, и все сорвется вниз, вдребез-
ги, как капли с карниза!
Задумавшись, я машинально глотаю бутер-
брод с кетовой икрой.
Но почему висящий напротив, как окорок,
периферийный классик с ужасом смот-
рит на мой желудок? Боже, ведь я-то
невидим, а бутерброд реален! Он пере-
двигается по мне, как красный джем-
пер в лифте.
Классик что-то шепчет соседу.
Слух моментально пронизывает головы, как
бусы на нитке.
Красные змеи языков ввинчиваются в уши
соседей. Все глядят на бутерброд.
«А нас килькой кормят!» — вопит классик.
Надо спрптзтьсл! Ведь если они обнаружат
меня, кто же выручит тебя, кто же ра-
зобьет зеркало?!
Я выпрыгиваю из-за стола и ложусь на крас-
ную дорожку пола. Рядом со мной, за
стулом, стоит пара туфелек. Они, види-
мо, жмут кому-то. Левая припала к
правой. (Как все напоминает ито-то!)
Тебя просят спеть...
Начинаются танцы. Первая пара с хрустом
проносится по мне. Подошвы! Подо-
швы! Почему все ботинки с подковами?
Рядом кто-то с хрустом давит по ту-
фелькам. Чьи-то каблуки, подобно
швейной машинке, прошивают мне ко-
жу на лице. Только бы не в глаза!..
Я вспоминаю все. Я начинаю понимать все.
Роботы! Роботы! Роботы!
Как ты, милая, снишься!
«Так как же зовут новорожденную?» —
надрывается тамада
«Зоя1 — ору я. — Зоя!»
А может, ее называют Оза?
XI.
Знаешь, Зоя, теперь — без трепа.
Разбегаются наши тропы.
Стоит им пойти стороною,
остального не остановишь.
Помнишь, Зоя, — в снега застеленную,
помнишь Дубну, и ты играешь.
Оборачиваешься от клавиш.
И лицо твое опустело.
Что-то в нем приостановилось
и с тех пор невосстановимо.
Всяко было — и дождь и радуги,
горизонт мне являл немилость.
Изменяли друзья злорадно.
Сам себе надоел, зараза.
Только ты не переменилась.
А концерт мой прощальный помнишь?
1ы сквозь рев их мне шла на помощь.
Если жив я назло всем слухам,
в том вина твоя иль заслуга.
Когда беды меня окуривали,
я, как в воду, нырял под Ригу,
сквозь соломинку белокурую
ты дыхание мне дарила
- 4(>2 —
Километры не разделяют,
а сближают, как провода,
непростительнее, когда
миллиметры нас раздирают!
Если боли людей сближают,
то на черта мне жизнь без боли?
Или, может, беда блуждает
не за мной, а вдруг за тобою?
Ты ль меняешься? Я ль меняюсь?
И из лет
очертанья, что были нами,
опечаленно машут вслед.
Горько это, но тем не менее
нам пора... Вернемся к поэме.
XII.
Экспериментщик, чертова перечница,
изобрел агрегат ядреный.
Не выдерживаю соперничества.
Будьте прокляты, циклотроны!
Будь же проклята ты, громада
программированного зверья.
Будь я проклят за то, что я
слыл поэтом твоих распедов!
Мир — не хлам для аукциона,
Я — Андрей, а не имярек.
Все лрогрессы —
реакционны,
если рушится человек.
Не купить нас холодной игрушкой,
механическим соловейчиком!
В жизни главное человечность —
хорошо ль вам? красиво ль? грустно?