Бледная Гелла криво ухмыльнулась, качнула головой. Плюш сделал шаг к ней навстречу.
- Потом я приехал в августе в Лиску. И увидел рыжую как огонь герлу по имени Гелла. Герла пела и танцевала на пляже, бегала за водой, собирала камушки, складывала очаг. И рыдала из-за Джима как маленькая. Помнишь? Ты сидела на пляже, на валуне, освещенная лунным светом, и затыкала рот кулаком, чтобы не дай бог не разбудить людей плачем. Я поклялся, что никому на свете не позволю тебя обидеть. Увел и увез. И ни дня не жалею.
Судорожно вздохнув, Плюш привлек к себе подругу, стиснул в объятиях, зарылся лицом в душистые жесткие волосы. Он чувствовал, как вздрагивают острые плечики, как застарелая боль покидает тело. Детка моя, маленькая родная девочка...
- Ты любила меня, Гелла?
- В том году нет, - промытые слезами глаза подруги смотрели светло и твердо. - Я просто очень устала. От безумного ритма жизни, от вечных пьянок, от оравы поклонниц, готовых кожу с себя содрать. Думаю, Джим не изменял мне - но он любил внимание, ему нравилось, что девицы липнут наперебой - кто массажик сделает, кто станцует, кто песенку споет, сиськи наружу вывесив. Он был лучший на свете, поцелованный богом - ты знаешь. Когда пел, сердце рвалось наружу.
- А когда замолкал - становился обычным чуваком с Лиски, - констатировал Плюш. - Плавали, знаем.
- Ты меня спас - протянул руку и вывел из болота на свет. Дом со мной сделал, дочь принял как родную, характер терпел поганый и ни разу не упрекнул всерьез. В том году я тебя не любила. Сейчас...
Осторожно и бережно Гелла огладила лицо своего мужчины, лысеющую потную голову, поросшие шерсткой уши. Она знала наизусть каждую родинку и морщинку, белесую прядь в бороде справа, тонкий шрам на щеке, старенькую сережку с черепом.
- Солнце уже высоко, радость моя, а нам еще лезть и лезть. Айда наверх!
- Геликоптер нихт, - хихикнул Плюш. - Шевели булками, детка.
Гелла шутливо замахнулась на него посохом и тут же посерьезнела.
- Думаешь он нас простит?
Плюш не ответил.
Служба в монастыре давно закончилась. Пожилой священник устроился на скамеечке, у его ног вился льстивый рыжий котенок.
- Кто тут тварь неразумная, неосмысленная? Кто Псалтырь погрыз, отвечай! Кто мыша притащил на подушку святому отцу? Кто разлегся и требует, чтоб ему пузо ненасытное наглаживали, ответствуй! И не надо мне мурмурмур... Добрый день, чем могу быть полезен?
- Здравствуйте, батюшка! Мы ищем друга. Лет девять назад он пришел в Кизилташ, мой ровесник, высокий, светловолосый, родом из Москвы, зовут Иван. Жив ли он, все ли с ним в порядке?
- Иван из Москвы? Есть такой, - согласился священник. - Хороший монах ваш друг и человек хороший. Ступайте к трапезной, спросите брата Иакова, скажите отец настоятель разрешил побеседовать.
Настоятель перекрестил посетителей и вернулся к котенку. Плюш и Гелла отправились по указателям, миновали деревянную церковь и стайку бабулек в платках, не удивившихся странному виду паломников - здесь привыкли к туристам. У приземистого двухэтажного здания вовсю кипела работа. Фасад окружали строительные леса, трое длинноволосых мужчин в поношенном камуфляже старательно красили стену, лысый толстяк шпаклевал трещину, невысокий парнишка разводил что-то в ведре, высоченный монах возился с черепицей на самой крыше. Мельком оглядев строителей, Плюш приложил ладонь к губам и крикнул:
- Брат Иаков здесь трудится? Гости к нему приехали.
Высоченный монах спустился вниз с легкостью, удивительной для крупного человека. Его золотистые, собранные в хвост волосы почти не тронула седина, морщинки прятались в пшеничной окладистой бороде, таились в тени кустистых бровей. Синие глаза монаха сияли безмятежным покоем - словно полуденное море в безветренный день расстилается мирной гладью. Он медленно посмотрел на гостей, коротко кивнул и вернулся к работе - ни здрасте, ни до свидания.
У Геллы задрожали губы, Плюш сжал кулаки, ему ужасно захотелось взять камень и швырнуть в безразличную спину. Пижон несчастный!
- Не огорчайся, сынок! - сухонький старичок в подряснике выглянул из приоткрытой двери трапезной. - Брат Иаков уже давно молчит, обет у него взят. Митрополит приезжал из Лавры, так и с ним говорить не стал. Бери свою красавицу женушку, иди сюда, угощу вас кваском, холодненьким, вкусным!
Делать нечего - Плюш приобнял за плечи странно спокойную Геллу и шагнул в прохладные сумерки, пахнущие ржаным хлебом, кислой капустой и жареным луком. Жив курилка и слава богу, камень с души свалился. А остальное нас не касается.
Еле видные в вышине монастырские голуби кувыркались в безоблачной синеве. Журавлиные стаи с турецкого берега уже пролетели на север, к солончакам Сиваша, рано утром монахи слышали их горделивые кличи. Скоро вернулся стрижи и ласточки, станут носиться от горизонта до горизонта, совьют гнезда под защитой новенькой черепицы, выведут шумных малышей-пискунов. Следом явятся толпы паломников, любопытных туристов, праздных душ и непраздных душ. Кто-то осенью тихо прилепится к братии, словно ласточкино гнездо к инкерманскому желтому камню. Кто-то улетит - на юг или еще выше. Кто-то вернется в мир, или найдет его - в белой ракушке посреди пестрой гальки, в лунной дорожке, разделяющей бухту, в чистой воде майского родника.