— Ты — дурак! — вскипел, переходя на крик, Никанор. — И городишь чушь! Понял: чушь! Сейчас ты в этом убедишься!
Он торопливо, спотыкаясь на каждом шагу, подскочил к Фаине, державшей по-прежнему на своих коленях голову Валентина, и выкрикнул:
— Фаина, посмотри мне прямо, в лицо! Скажи, ты кого любишь — меня или Вальку?
Фаина подняла на него глаза: тихо, но твёрдо сказала:
— Прости, Никанор, я ошибалась насчёт наших отношений.
— Что?!..
— Я поняла, что по-настоящему люблю только его, — Фаина нежно погладила волосы Валентина. — А теперь — иди…
Капитан Зенин, побледнел как полотно, скрипнул зубами и, грубо схватив Фаину за шиворот, рывком; поднял её с земли.
— Повтори! — прохрипев он. — Я не совсем понял, что ты сказала: повтори!
— Уходи, — повторила Фаина, — я не люблю тебя. Я. люблю только Валентина.
— С-сука! — задохнулся он и сильно оттолкнул её от себя.
Фаина на ногах удержалась, не упала, и это окончательно взбесило Зенина: Никанор выхватил из кобуры пистолет, щёлкнул предохранителем.
— Молись, сука! — яростно процедил он. — Я не позволю…
— Перестань! — схватил Зенина за руку подоспевший Владимир. — Перестань, Никанор! Будь мужчиной…
Зенин с непередаваемой злостью вырвал руку и в бешенстве обрушил рукоять пистолета на голову Кошлякова. Владимир вскрикнул и, прежде чем он беспомощно осел на землю, прежде чем хлынувшая из раны кровь застлала глаза, он увидел, как, выплёвывая свинец, судорожно дёрнулся в руке Никанора пистолет — раз… другой!.. — и ещё он увидел, как вдруг широко раскрылись удивлённые бездонные глаза Фаины, и как она, прикусив губу и схватившись одной рукой за живот, начала медленно падать, оседать на землю…
Владимир от удара по голове очнулся быстро и смахнув с глаз кровь, увидел поспешно переправляющегося через реку Зенина. Фаина лежала недалеко от Валентина, жалко свернувшись калачиком и не. подавала никаких признаков жизни.
— Стон, Зенин! Сволочь, стой! — закричал в отчаянии Кошляков и, выхватив из кобуры Фаины пистолет, бросился вслед за убийцей…
… Первым пришёл в себя Василии, за ним и все остальные. Валентин сразу же кинулся к лежащей без движения Фаине.
— Что с тобой? Фаина! — он повернул её лицо к себе. — Ты ранена? Ты…
Жизнь уходила из молодого и сильного тела девушки, и печать смерти уже постепенно окрашивала в свой специфический цвет её глаза. Фаина пошевелила губами, и Валентин близко наклонился к ней.
— Валя. — еле слышно донеслось до него. — В меня… Стрелял… Никанор…
— Что? Что ты говоришь? — вскричал, не веря услышанному, Валентин. — Ты не ошибаешься, Фаина?
— Нет… Я не брежу… Владимир… Отправился… В погоню. За ним…
— Чёрт! — скрипнул зубами Валентин. — Что же делать, Вася?
— Ах! — досадливо закрутил головой Василий. — Здесь действительно разыгралась нешуточная трагедия, но мы, брат, не должны забывать и о нашем важном, непосредственном деле. Этот «тигр», — он кивнул головой на немецкий танк, — нам всю кашу испортил… Давай-ка, Фёдор, опять примемся с тобой за ремонт гусеницы. А Валька…
— Постойте, а как же быть с Фаиной? — в отчаянии спросил Валентин. — Она ж ведь… тяжело ранена!
Ребята ничего не успели ему ответить. Фаина огромным усилием воли подняла руку, провела ею по щеке лейтенанта.
— Я… люблю… тебя….. Прости…
Судорожная дрожь пробежала по телу прекрасной Фаины, и дыхание её остановилось.
Фёдор Полежаев опустил голову.
Вот и ещё одна молодая душа отлетела к Господу на небеса, — произнёс он печально. — Переселилась она на вечное Место жительства. Ну а тело… Тело надо похоронить…
— Да, — согласился Василий, — давайте похороним её по-человечески. А потом уж и за гусеницу примемся…
— А бой совсем рядом гремел, и с каждой минутой напряжение его неумолимо нарастало, закипало с потрясающей всех яростью и силой. И, казалось, что никому никакого спасения никогда и не видать. А в этом Богом проклятом сражении самая тяжёлая участь выпала на долю 29-го танкового корпуса генерала Кириченко, под началом которого и воевали братья Котляковы.
СТРАТЕГИЯ ДНЯ
Поле перед наблюдательным пунктом генерала Ротмистрова теперь уже просматривалось плохо, и переутомлённые покрасневшие глаза командующего армией предательски слезились. Он то и дело подносил к ним тщательно отутюженный платочек, протирая и их, и стёкла очков.