И тут он очнулся. И первым делом вспомнил о танке, об оставшихся в нём ребятах — брате Василии и Фёдоре Полежаеве. Как они там — живые ли, мёртвые? И ещё он подумал: «И как это башня не оторвалась, когда танк кувыркался в овраг? Не иначе, Фёдор успел молитву прочесть…»
Валентин перевернулся на живот, упёршись руками в землю, с трудом поднялся. Кровь из рассечённого лба липко и противно хлынула на лицо.
Валентин смахнул кровь с глаз и вдруг ясно, отчётливо увидел перед собой ствол немецкого автомата, направленный ему прямо в лицо. Автомат держал противного вида мужчина с чёрной повязкой на глазу. Он повёл автоматом в сторону и коротко выдохнул.
— Пойдём!
Валентин хотел было спросить «Куда?», но в этот миг сознание снова покинуло его.
Когда Валентин снова пришёл в себя, он был уже в небольшом хуторе и стоял, прислонившись к стволу обгоревшей берёзы. Чтобы он не упал, его крепко привязали к дереву верёвкой.
Перед ним стояли два эсэсовца и полицай. То, что одноглазый — прихвостень фашистов, Валентин сообразил сразу — По повязке нарукавной сразу догадался…
Старший по возрасту и званию эсэсовец что-то отрывисто и сердито пролаял младшему, а тот, в свою очередь повернулся к одноглазому.
— Митья, оберштурмбанфюрер требует, чтобы с пленний офьицер обходилься гут, хорьошо, — сказал он. — Обмойте лицьо лейтнант водой! Ми будем говорить с ним!
Клык автоматом кивнул тётке Феклуше, и та, прихватив ведёрко и тряпицу, начала обмывать залитое кровью лицо Валентина, и по мере того, как лицо его очищалось от крови, тётка Феклуша всё больше и больше округляла свои глаза. Перед ней стоял тот самый лейтенант, которого она с Мироном вчера похоронила на своём огороде, рядом с Настенькой.
Полез на лоб и единственный глаз Митьки Клыка. Растерялись и невозмутимые до сих пор эсэсовцы — Только вчера, именно здесь, на этом самом месте, они почти в упор расстреляли именно этого человека, а он, оказывается, жив!..
— Ты жив? — удивлённо спросил Клык, немного заикаясь.
— Пока жив! — ответил ему насмешливо Валентин. — Ещё и разговариваю…
— Ты — Иисус? — опять спросил Митька. — Ты воскрес?
— Я — комсомолец. А комсомольцы — не воскресают. Они — бессмертны!
— Чушь! — прошептал изумлённый полицейский. — Чушь!.. Изыди, сатана!..
Наконец-то, справившись с волнением, сделал робкий шаг вперёд Курт Дитрих:
— Как есть твой фамилий?
— Меня зовут лейтенант Кошляков! — громко ответил Валентин. — Я — Кошляков!
— Майн готт! — прошептал изумлённый унтерштурмфюрер, невольно отступая назад.
Вздрогнул поневоле Митька Клык; изумлённый шёпот прошелестел по толпе хуторян: никто не хотел верить в воскресение убитого вчера лейтенанта Кошлякова, в его второе пришествие!.. Но — факт был налицо: вчерашний лейтенант Кошляков стоял перед ними!
Дитрих судорожно рванул кобуру пистолета:
— Мы будем смотреть, воськресьнешь ли ти ешшо один раз?!
Выстрелы из пистолета были заглушены длиннющей очередью автомата Митьки Клыка.
… Дядька Мирон и тётка Феклуша к вечеру соорудили третий холмик на своём огороде…
ДОНЕСЕНИЕ СТАЛИНУ
Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский, которому Ставка Верховного Главнокомандования доверила теперь своё представительство на Юго-Западном и Южном фронтах, сидел за столом, заваленным всевозможными картами, и составлял донесение Иосифу Виссарионовичу Сталину, где подробно излагал боевую обстановку в районе Прохоровки.
А писать ему было о чём. В сражении одновременно участвовало до тысячи двухсот танков и самоходных орудий. По количеству боевых машин немцы превосходили русских. И они заранее торжествовали свою победу. Но гитлеровцы не учли одного — мужественного героизма советских солдат, и эта ошибка дала о себе знать почти сразу же. Немцы понесли огромные потери: только за двенадцатое июля противник лишился свыше трёхсот' пятидесяти танков и потерял более десяти тысяч человек убитыми. И фашистская армада, строившая далеко идущие планы, споткнулась под Прохоровкой, забуксовала — Но насколько, на какое время — тогда этого ещё никто не знал…