***
Его жена! Странное дело, как действует вдруг что-то, сорванное в мыслях, украдкой коснувшееся.
Я огляделась – нервно, не видя и не различая лиц. Некоторые, заметив меня, стали вглядываться с любопытством, что может быть только у хищников, нашедших добычу поинтереснее.
-Ты чего? – прошипела Франсуаза, одергивая меня в который уже раз.
-Его жена, - одними губами ответила я.
-Луиза, взгляни на меня, - Франсуаза сжала мое запястье до боли, но я не вскрикнула, однако, просьбу ее выполнила – взглянула.
-Что? Я ищу его…
-Ее увели на допрос, - напомнила Франсуаза, белая сама, как смерть.
Как смерть, как смерть…
Почему смерть сравнивают с белизной? Не с кровью, что вот-вот обагрит доску и лезвие, не с глухим звуком, который пронесется над площадью, когда нож ударится о шею…
***
Гости…их было много. Они приходили к обеду и в ночи. Они стучались, скреблись, требовательно пинали даже дверь. Они говорили яростно, размахивали руками, дискутировали, шептались, оглядывались почему-то на окна.
Когда приходили гости, он неизменно оставлял меня. Иногда это его отсутствие было всего пару минут, иногда до самого рассвета.
Он неизменно уходил, коротко коснувшись губами моего лба, и я не знала, когда увижу его в другой раз.
Но я ждала.
Его гости, о, сколько их было! Кто-то был весел и перешучивался с женой – вечно мрачной и холодной, или со мной. Кто-то был также мрачен и холоден. Кто-то нервничал, кто-то едва не рыдал, когда бросался к нему…
Сколько было всего! Я не пыталась даже разобраться во всех этих проявлениях и встречах. Мне было незачем. Да и я не была уверена, что он позволит это, более того, была уверена в том, что запретит.
Я не слушала разговоры и не понимала имен, что всплывали в них, не знала, что за речи и законы они обсуждают.
Иногда, собираясь, он вдруг мог сказать мне:
-Ну, Луиза, читай сегодня газету, произойдет нечто невероятное!
И я читала, и вдруг узнавала, что человек, в доме которого я живу, оказывается, принял какой-то закон, или вдруг выступил против кого-то и начинается суд.
Что до речей, что я переписывала, я не могла на них сосредоточиться. К тому же, он имел обыкновение готовить сразу же несколько речей, не то на разный случай, не то просто вперед, да и готовил он их кусками, приносил на переписывание отрывками, что были понятны лишь ему.
Я переписывала, кажется, одно и то же, обороты, что встречались, призывали бороться с врагом внутри нации, ужесточения какого-то контроля и чего-то еще, что было тревожным, понятным и неясным одновременно.
Я переписывала и не могла даже сказать точно, сколько речей прошло через мои руки. Я не лезла в его работу, что была для него ценнее жизни.
***
Его гости… да, некоторых я узнавала. Они сидели возле него. В позорной телеге. Их грубо вытаскивали из позорной телеги со связанными руками.
Помню, как-то я спросила, зачем перед казнью связывать руки, неужели кто-то всерьез пытается совершить побег, когда эшафота полно народа и стражи?
И он ответил мне, накручивая одновременно локон на палец:
-Чтобы ровнее легли, Луиза.
Наверное, многое было тогда в моем взгляде, потому что он торопливо заметил:
-На всякий случай. Страховка.
И сейчас он на себе должен был испытывать эту страховку.
Мне показалось, что мои собственные руки затекли до невозможности, а ведь на них не было веревок из грубого плетения, только невидимые кандалы, что приковывали мою судьбу к его судьбе.
***
Я боялась признаться ему в том, что беременна. Мне казалось, что тогда что-то рухнет между нами, впрочем, было ли это что-то по-настоящему нерушимым? Было ли вообще хоть что-то…
Меня трясло. Меня мутило от страха. Он заметил, спросил:
-Почему же гражданка Луиза трясется, будто лист на ветру?
-Гражданка Луиза…- я сглотнула, - беременна.
Он обрадовался. Вернее, это была радость, да, но не радость будущего отца. Или, может быть, радость отца одной семьи. Это была радость отца нации, не меньше, и почти что-то чужое как у отца семейства.
-Моя Луиза явит на свет гражданина свободной и настоящей Франции!
Он закружил меня по комнате, а потом прижал меня к себе и я, только почувствовав, как намокает его рубашка под моим лицом, поняла, что плачу.
В те дни уже раздавались слухи. Слухи о его падении.
И даже мне, не знавшей всех событий, хватало, чтобы понять, что гроза уже где-то недалеко, а вот сумеет ли он из-под нее уйти, это вопрос.
Казнили короля, то есть, гражданина Капета, хотя многие были уверены, что этого не случится, что его сошлют прочь.
Убили Марата, а ведь многие верили, что этого человека никто не сумеет убить.