Пожалуй, нормальный человек долго такое не выдержит, и у меня вскоре началось головокружение, подкатила тошнота. Я принялся лихорадочно выстраивать мысленный барьер, а он не выстраивался, то там, то здесь хлипкая стена рушилась, и приходилось начинать заново. Что-то я, всё же, смог, потому что сумбур закончился, хотя лес запросто выискивал лазейки в неумелой защите. Я начал дико завидовать тем, кто твёрдо знает, что лес, это всего лишь куча деревьев, выросших в одном месте.
Я убеждал себя, что, если разобраться, хорошего в этом больше, чем плохого. Во-первых, уже забылась терзающая внутренности тревога, а во-вторых, если на меня захочет напасть местная тварь, я обязательно почувствую…
Борщевик не хотел нападать, он просто рос и никому не желал зла. На пути встали заросли двухметровой травы с белыми зонтиками мелких цветов и большими, похожими на лопухи, листьями. Я посмотрел направо и налево, можно и обойти, но тогда придётся лезть через буреломы. Зачем? Опасности я не чую…
— Стой! Помереть торопишься? — впервые с тех пор, как мы вошли в лес, открыл рот Партизан.
— Что? — спросил я, послушно застыв на месте.
— Болщевик, но из него болщ не валят, — объяснил Савелий.
— Да, — сказал Партизан. — Борщевик. Его лучше не трогать, мало ли? Давайте переодеваться.
Для такого случая мы и несли костюмы химзащиты. Мы не сразу, но разобрались, как натягиваются эти брюки на завязочках, куртки, перчатки и капюшоны. Серые комбинезоны защитили нас от сока зловредного растения. А вскоре начались болота. Гнилая жижа плескалась возле рельсов. Булькали пузыри, кто-то там, на дне, ворочался, и по чёрной зеркальной поверхности бежала рябь. За деревьями ухало и стонало. Когда болотная водица залила рельсы, я понял, наши костюмы — удобная для таких прогулок вещь.
Там, где нас когда-то поджидали щуки, теперь спокойно. Не сворачивая с железки, мы переправились через болото и прошли сквозь поражённый вонючим мхом и борщевиком участок леса: респираторы защитили от запаха, прорезиненная ткань — от сока и слизи. За мостом мы осторожно, чтобы не запачкаться зловонной гадостью, обляпавшей комбинезоны, разделись. Нести хоть и полезную, но изрядно пованивающую, защитную одежду не хотелось, и недалеко от железки, в кустах, мы приготовили тайник.
Заморосило, только нам было всё равно. Хоть комбинезоны и спасли от болотной водицы, зато мы изрядно пропотели, свежий ветерок заставлял зябко ёжиться.
— Неправильно, — сказал Партизан. Тоскливо у него получилось.
— Сейчас-то что не так? — удивился Сашка.
— Прём, как на параде. Главное, никакой опасности не чую. Совсем не чую. Так не бывает.
— Ну, и радуйся.
— Не могу. Понимаю, где-то спряталась большая подлянка, а где она спряталась, не чувствую.
Я тоже не чувствовал ничего плохого.
Этот сухой, тёплый, и, в общем-то, уютный домишко не так давно нагонял серую тоску, сейчас здесь хорошо, можно согреться, попить чай и немного перевести дух. Время есть, и даже с запасом. Рюкзаки сброшены, лязгнуло сваленное в кучу оружие.
— Ничего и не случилось, — Сашка уложил в буржуйку полешки. — А ты боялся…
— Хорошо, что так, — мрачно сказал Партизан. — Интересно, куда запропастилсяСыч?
Я воспользовался спокойной минуткой, и повалился на кровать. Не важно, что сырая одежда воняет потом и лесом, пусть сопревшие ноги зудят в разбухших ботинках, сейчас имеют значение покой и тишина. Разглядывая муравьиные дорожки, я почти задремал, хотя уши слышали, как засвистел чайник, а нос чуял сигаретный аромат. Заскрипела дверь, вернулся Партизан.
— Саша, — спросил он, — ты, случаем, не знаешь, кто такой ревкаэсп?
— Впервые слышу. А что?
— Да так, поинтересовался, — ответил Партизан, — Подумал, вдруг ты знаешь? А кстати, Сыча я нашёл. Он в сарае. И мёртвый-премёртвый… давно. А ты спрашивал, где подлянка.
Слова Партизана пролетели мимо, даже не царапнув дремлющее сознание. Ну, в сарае, ну, мёртвый — бывает! Сашку новость тоже не зацепила.
— С тоски удавился? — равнодушно, будто речь шла о незнакомом, и абсолютно неинтересном ему человеке, уточнил он.
— Нет, Зуб. Не удавился он. Там круче… пошли, сам увидишь.
Через минуту мы столпились в бывшем хлеву, сейчас лесники его использовали, как дровяной сарай. Не тоска убила Сыча, это факт! Перед смертью он не скучал, хотя и для веселья у него поводов не было. Закоченелое тело свернулось калачиком на земляном полу. Это тело: во-первых, раздели, во-вторых, избили, а в-третьих, над ним неслабо поизмывались. Когда надоело мучить и унижать человека, его полоснули ножом по горлу. Кровавая надпись на стене пояснила: «Наркоман и убийца казнён приговором РевКСП».