Поиграли мы с Пасюком в гляделки, тем и кончилось. Война войной, но у каждого в этой войне свои интересы.
Мухомор виновато застыл у двери, оберегает жизнь хозяина. Пасюков, потеснив Асланяна, вальяжно расселся за столом, и стал задавать мне вопросы. Впрочем, спрашивал недолго.
— Иди отдыхать, герой, — сказал он. — Завтра начнём работу. Думаешь, всё же сработаемся?
Вышел я на крыльцо, и сам себя поздравил с тем, что не сотворил непоправимого. Жизнь кажется особенно желанной, когда, после наполненного свечным чадом и запахом портянок помещения, снова вдыхаешь ночную свежесть и прохладу.
Я ещё раз попытался услышать лес, и опять тщетно; лишь усилилось ощущение, что меня завернули в колючую, едкую и смрадную вату.
— Ты, Олежка, в ментовку лучше не ходи, — виновато засопел подошедший сзади Мухомор. — Там ваших нет. Теперь мы там живём. К тебе обязательно прицепятся.
— И куда мне?
— В больницу. Твои дружки сейчас там.
Всё равно, где переждать остаток ночи. С утра, едва начнёт светать, уйду; какой смысл жить в доме, в котором хозяйничают крысы? Наверное, и мне тут найдётся местечко, скорее всего, это будет достаточно уютное место, но уютно мне будет лишь до тех пор, пока я нужен Пасюку. Только дело в том, что это и мой дом!
Оружия хватает, и знаю, где взять ещё. Людей бы побольше, тех, кому новые порядки поперёк горла. Найду Терентьева и Захара, тогда и посмотрим.
Так я думал, шагая по безлюдной тихой улице. Донеслись привычные звуки. В бараках пьяные голоса заорали песню, забрехала собака. Это далеко — на поселковых окраинах. А здесь — тихо и безопасно.
Главный вход в больницу раньше всегда был открыт. Теперь — иные времена. Я постучал. Тишина. Я собрался долбануть ногой, но сонный голос из-за двери произнёс:
— Какого чёрта припёрся? Вали отсюда!
— Эй, — ответил я, — сестричка, не гони. Пусти обогреться.
Клацнул засов, из дверного проёма в сырую тьму выплеснулся тёплый свет фонаря. Ольга взвизгнув, повисла у меня на шее.
— Живой, Олежка, — сестра приникла ко мне. — Вернулись! Молодцы!
— Я один, — сказал я, глупо улыбаясь. — Да не лапай ты меня. Грязный я. И мокрый.
Ольга моментально стала обычной — ершистой и насмешливой.
— Да, — поморщилась она, — разит от тебя… Ну, пошли, чего встал?
Нашёлся обмылок и ведро тёплой воды. Я привёл себя в человеческий вид, тут и друзья собрались. На столике появилась нехитрая снедь. Сигареты разошлись на ура. Я махнул полстаканчика за успешное возвращение, да полстаканчика за тех, кто из леса не вернётся, помянул Антона с Лешим. Сначала мне взгрустнулось, а потом я сомлел. Перед товарищами неудобно: хорошо сидим, народ хочет послушать, что скажу, а я голову на руки уронил, дремота одолела. Ольга поняла.
— Завтра наговоримся, — сказала она. — Видите, человек засыпает. Пошли ко мне, братишка.
Поднялись мы в небольшую, захламлённую разными ненужными вещами, каморку на чердаке. Убранство — дырявый, с торчащеим из прорех сеном, матрас на полу. Вместо подушки старый ватник. Я, не разуваясь, бухнулся на это царское ложе. Если честно, спать хотелось не сильно — вполне можно перетерпеть. Был нужен повод, чтобы выбраться из-за стола; пьянка могла затянуться до утра. Что я, друзей-приятелей не знаю?
И врать надоело, а друзьям тем более ни к чему, только за столом от расспросов никуда не денешься. Конечно, в этих парнях я нисколечко не сомневаюсь. Я и в Сашке не сомневался…
Лёжа на матрасе, я спокойно рассказывал единственному человеку, которому полностью, до конца, верил, что со мной произошло.
— Видно, пришли подлые времена, — выслушав меня, сказала Ольга. — Всё наизнанку. Барачники назвали себя ментами, вместо Захара теперь Пасюк! Понимаешь? В милиции — бандиты! Ментов больше, а порядка меньше, потому что такой мент хуже бандюка, он и сам беспредельничает, и дружков барачных покрывает. А те и рады. Обнаглели! Да людей от ментов спасать надо! Такая ерунда, Олег, у нас приключилась. А Сашка, конечно, сволочь.
Ольга махнула рукой.
— Не переживай, — сказал я, — наверное, как-то утрясётся.
Хотя понимал — не утрясётся. Степана утром повесят в назидание тем, кто ещё не осознал, что новый порядок — всерьёз и надолго. То есть, со временем как-то наладится, но до тех пор ещё дожить надо.