Наверное, Степан знает, о чём говорит. Хорошо ли, плохо ли, он достаточно пожил, и эту самую жизнь со всех сторон разглядел. Только мне от его слов не полегчало, наоборот…
— Ты сам-то как в Посёлке оказался? — спросил я, отмерив очередные пять шагов. — За что сидел?
— Зачем тебе? — усмехнулся Степан, — хотя, и скрывать тут нечего. Гада одного замочил. До сих пор жалею, что нельзя ту сволочь оживить, а потом снова медленно удавить. Мало для некоторых одной смерти-то… Я сам к ментам явился. С повинной пришёл, так сказать. Не потому, что совесть заела, просто знал — всё равно поймают. Значит, отмотал я больше половины, стал задумываться о том, как пойду на свободу с чистой совестью. Тут оно и случилось, начался беспредел — испугались все, и озверели. Если бы не Терентьев, всё бы и кончилось! Объяснил мне Хозяин, что хороших людей обижать не позволит, если нужно, не побоится и кровь пустить, не свою, зэковскую. Благо, теперь он — самая главная власть в Посёлке, а, может, и на всём белом свете. На Земле больше не перед кем отчитываться, а насчёт Бога возникли сильные сомнения… но, конечно, заключённых убивать не дело — тоже люди. Этот вариант остаётся на крайний случай. А чтобы такой случай не наступил, нужно всего-то заткнуть десяток человек. На самом деле, особых проблем не возникло, на зонах тоже люди, они, как и все, просто хотели жить. Баламутов было совсем немного. Кого-то я сумел убедить, а от кого-то пришлось избавиться. Нет, избавиться — не обязательно убивать, тут по-разному можно. Как это сделать, Терентьев предоставил решать мне, а со своей стороны, обещал не сильно интересоваться тем, как я это сделаю. Поработал я неплохо, даже на бунт народ подбил, вот и появился у Хозяина повод выставить из Посёлка самых несговорчивых. Хорошо получилось… А когда я в открытую к Терентьеву перебежал, прежние дружки всё про меня поняли. Не простили они — такое не прощают. Двадцать лет я ждал заточку под лопатку, потому что, как ни поверни, получается, что я сука и тварь распоследняя. Только ручонки у пасюков оказались коротки, чтобы до Белова дотянуться. Но теперь уже всё… теперь достали.
Степан замотался в одеяло с головой. А я продолжал ходить от стены к стене.
Пять шагов в одну сторону, пять в другую…
— Слушай, не маячь, — сказал Степан. Я прилёг на кровать. В ушах — будто колокол звенел, этот гул разогнал все мысли. Я пустой, меня выжали, высушили и выбросили. Сил нет, а лежать не могу, движение хоть немного скрадывает беспокойство и прогоняет озноб. На какое-то время я перестал воспринимать происходящее: после бессонных ночей одолела чёрная дрёма, и взбудораженный разум отключился. Только что я шагал от стены к стене, и вдруг оказалось, что приблизился вечер. Меж двумя этими точками во времени — пустота. Голову заполнила свинцовая тяжесть, озноб измучил тело, а во рту сделалось горько и сухо. Я встал и на ослабших ногах подошёл к двери.
— Дайте воды, — попросил я.
— Потерпишь, не помрёшь, — тут же откликнулись на просьбу, а потом раздался довольный гогот. Когда отсмеялись, сообщили: — Недолго тебе мучаться. Дождик, вроде, кончился. Значит, сейчас народ соберётся, тогда и пойдём.
— Это хорошо, — сказал Степан. — Устал ждать.
Я заколотил в дверь, ответа не последовало, и я вернулся на кровать. От окна сквозило, я, натянул так и не высохшую куртку, а поверх неё намотал одеяло. Дверь немного приоткрылась, в щель просунулась рука с кружкой воды.
— Эй, — позвал Мухомор, — если кто у двери, пусть отойдёт. Дурить не будете? Тогда я вас табачком угощу.
— Это по-людски, — обрадовался Степан. — Этого я не забуду. Ты, Михаил, доброе дело затеял. Заходи, не съедим.
— Эй, Мухомор, с ума сошёл, табак на жмуров переводишь? — раздался тот же голос.
— Тебе то что, Солёный? — огрызнулся Мухомор. — Не твоё отдаю, а своё. А со своим что хочу, то и делаю.
— Ну-ну. Ты, значит, добренький, а мы — дерьмецо? Посмотрим, что скажет Пасюк.
— Беги, стучи. Только не придумано закона, чтобы людей перед смертью мучить. Полагается им воду попить, да табачок покурить, вот и пусть.
И Мухомор зашёл в камеру.
— Трубка у меня одна. Я уж вам её раскурил, а вы сами решите, кто первый будет дымить, да пошустрее давайте, — барачник всё оставил на полу возле двери. — Ну, как накуритесь, постучите.
Я жадно схватил кружку, вода оказалась противная и тёплая. Может, из-за горечи во рту почудилось, что у неё гнилой привкус. Сделав несколько больших глотков, я передал кружку Степану. А тот дымил трубкой. Пусть курит, я пока не хочу. А водички бы ещё попил…