Нелегко что-то произнести, когда петля давит на горло, трудно, даже кивнуть. И смысл сказанного, почему-то, ускользает. Но главное я понял: всё, что сейчас говорил Асланян — про меня, а, значит, буду жить!
Грубо сдёрнули петлю — чуть уши на верёвке не остались. Нет сил радоваться, вообще, всё безразлично; видно, человеку, похоронившему себя, на всё плевать!
— Живи пока, — смрадно дохнул мне в лицо Гундосый. — До поры.
Я кивнул: спасибо, мол, поживу, и до меня стало медленно доходить: как же хорошо, невозможно надышаться! Наручники сняли, я начал растирать запястья, а сам почувствовал, как на лицо наползает глупая улыбка. Не соврал Пасюк, пожалел меня. А, может, это Артур расстарался? Сейчас ещё и Белова помилует!
Подошёл ко мне Пасюков: смотрит заплывшими глазками, дышит луковым запахом.
— Готов поклясться в верности Революционному комитету? — спрашивает, а у самого вид, как у кота, сожравшего чужую рыбу.
— Готов, — закивал я. Может, и не по нраву мне «комитет», а только отчего бы и не поклясться, язык не отвалится. Лишь бы не в петлю.
— Повторяй за мной, — велел Пасюк. — Не шепчи, а громко, чтобы все слышали… говори: «Я, Олег Первов, осознаю свою вину, и клянусь искупить её честной и преданной службой Посёлку и Революционному комитету. Клянусь подчиняться и выполнять…» Я старательно повторил за Пасюковым ерунду, которую он тут же, на ходу и выдумал, и мы оба остались довольны.
— Ладно, парень, — похвалил Пасюк. — Вижу, ты осознал, и проникся.
Я потупился, мол, конечно, осознал и, конечно, проникся.
— Раз так, — барачник похлопал меня по плечу, — ты наш человек. Слушай первое задание Революционного комитета. Приказываю тебе привести в исполнение приговор… короче — повесь Белова!
Видно, Пасюк читал меня, как открытую книгу. Поросячьи глазки будто спрашивали: что же ты собираешься делать? А действительно, что? Отказаться, пожалуй, не выйдет: сам верой и правдой служить обещал — все слышали. Раз поклялся, надо служить. Только нельзя. Никак нельзя. Потому что люди увидят — Пасюков победил: окончательно, бесповоротно и навсегда. Значит, опять голову в петлю? Вот она, у носа покачивается, и капельки на ней снова набухли. Меня передёрнуло с ног до самой макушки. Нет, этот вариант больше не рассматривается!
Совсем я растерялся, а Пасюк за мной наблюдает. Что бы я ни выбрал, ему хорошо. Откажусь — верёвку на шею наденет, соглашусь — ошейник. Буду тявкать на коротком поводке, да помнить, какую гнусную цену за жизнь уплатил.
Кому-то из пасюков стало невтерпёж, послышался окрик:
— Давай, не тяни! Смелее!
И в самом деле: чего это я? В сущности Степан — тот ещё душегуб. Если кто и заслуживает петлю, это он и есть! И не скажешь, что совсем уж несправедливо. Он и сам это понимает. Правда, ко мне кум всегда относился хорошо, опекал, может, даже, по-своему любил. Только мне надо выжить — любой ценой, пусть самой подлой. Ради Посёлка, не для себя, ну, я же объяснял…
Подковылял я к Степану, а тот спокойно так глянул, словно тоже заинтересовался, как я буду из этой ситуации выпутываться. Я засуетился — поправил верёвку, чтобы узел оказался не под ухом, а сзади, воротничок зачем-то пригладил.
— Ты извини, Степан, — покаялся я, — как-то нехорошо получается. Ну, тебе же без разницы, кто тебя вздёрнет, а мне ещё жить.
Пасюковские прихвостни, те, кто расслышал эти слова, заухмылялись. Степан презрительно сощурился, а люди притихли, ждут.
— Прости, — чтобы как-то подбодрить Степана, я неуклюже потрепал его по плечу. Белов глянул на меня, как на мокрицу. Нет, как на мокрое место, оставшееся от попавшей под сапог мокрицы. Зачем так глядишь? Какая разница, кто сделает? Ты всё равно покойник, сам так учил, помнишь? Я постараюсь сделать быстро и не очень больно, хорошо? Опыт у меня небогатый, так что извини, как получится. Зато будет шанс расквитаться. За нас обоих потом расквитаюсь, понимаешь? Мне и так тяжело, поэтому не усложняй, Степан. Закрой глаза, не смотри. Прости… да, я бы сам не пожал руку человеку, совершившему такую подлость. Но выбора нет…
Я, лишь бы убежать от наполненного презрением взгляда, поспешно встал за спиной Степана. Затем я суетливо проделал множество ненужных вещей: зачем-то проверил наручники на запястьях приговорённого, одёрнул ему куртку, поправил задравшийся рукав.
— Хватит копаться, — недовольно сказал Пасюк. — Считаю до трёх, или ты его вешаешь, или встаёшь рядом с ним. Раз…
— Сапоги у него хорошие, — набравшись наглости, заявил я. — Мои твой полицай забрал, видишь, в чём хожу?