— Ренат, возьми пистолет у Асланяна, — сказал он сиплым голосом и тут его согнул кашель.
Ренат взял оружие, и замер; барачники приготовились открыть огонь. Им больше не нужна команда вожака: пистолет в руках Рената — сам по себе повод начать стрелять во всё, что движется. Теперь полиционеров может спровоцировать любая ерунда. У одного сдадут нервы, второй его поддержит, и понесётся веселье! Не важно, уцелеет ли Асланян, мы точно этого не переживём.
— Не стрелять, я скажу, когда можно, — чуть помешкав, приказал Пасюк. — Попробуем спасти Асланяна. Если не получится, этих можете не жалеть…
— Отойди, Олег, я присмотрю за Артуром. — Степан едва отдышался, лицо ещё пунцовое, зато в слезящихся глазах бесенята пляшут. Он забрал у Рената пистолет, и приставив к голове Асланяна, громко добавил: — Наденьте ему наручники. Теперь дайте нам оружие! Быстро!
— Ну, ты наглец! — почти одобрительно сказал Пасюк. — Нет, оружие не получишь. Вы отпускаете Асланяна, я отпускаю вас из Посёлка — мотайте к Терентьеву. Договорились?
Я бы не рискнул поверить Пасюку на слово, Степан тем более не отличается наивностью, поэтому Асланян ещё немного побудет с нами.
— Мы уходим, — сказал Белов. — Асланяна отпустим, когда выйдем за ворота. Не дёргайтесь, я нынче нервный, могу с перепуга стрельнуть.
Я на дрожащих ногах пошёл сквозь толпу. Вот… сейчас… ещё шаг, и начнут стрелять… Заныли порезанные пальцы. Я сжал ладонь в кулак — кровь не останавливалась. Тяжёлые капли падали на землю, перемешиваясь с грязью. Шаг, другой, третий… полиционеры расступились… Асланян, будто набитая ватой кукла, чавкал по грязи подгибающимися ногами, он вполголоса матерился, но шёл туда, куда его вёл Степан. Неожиданной стороной жизнь повернулась, да, Артур? У меня в последнее время каждый день крутые виражи, уже привык. И ты, на всякий случай, привыкай!
Мы вклинились в толпу — люди освобождали дорогу. Вдруг мы попали в плотное кольцо, нас окружили клыковские парни. Лишь казалось, что они безоружны, мужчины достали из-под курток кто нож, кто самострел, а двое держали в руках обрезанные ружья. «Молодец, Олежка»: хлопнул меня по плечу дружинник Серёга. Зелёный платок обмотан вокруг головы, из-под него выбиваются пряди слегка тронутых сединой волос, а борода встопорщилась — такого можно испугаться, даже если он без оружия, а нас обложил десяток похожих на Серёгу головорезов.
— Бегом, к Северным воротам, — велел дружинник, и мы побежали. Теперь моя спина прикрыта. А что, может, и до ворот доберёмся? А там, глядишь…
Створки приоткрыты, за ними — свобода, а на пути к ней встал Клыков: ноги широко расставлены, на плече пулемёт. Рядом с командиром пятеро. Эти тоже вооружены по-настоящему. А барачники уже близко.
— Клыков, — заорал Пасюк, — Ворота закрыть, никого не выпускать! Или повешу!
— Вот, дурак, — сказал Клыков негромко, а потом заорал в ответ. — Ты кто такой, чтобы мне приказывать?! Катись ты в лес, крыса помойная! Лучше к мутантам, чем вас, свинопасов охранять, и уже нам: — Чего встали? Давай быстрее! Долго вас ждать?
Пасюк, почуяв неладное, юркнул за спины барачников, а те замерли, увидев смотрящий на них чёрный зрачок пулемёта. Мы бросились к воротам. Тут до Асланяна и дошло, что сейчас он попадёт за Ограду.
— Отпустите, — заверещал он. — Вы не понимаете. Я должен быть в Посёлке.
— Не скули, — оборвал его Степан, и грубо вытолкал за ворота.
Едва нас укрыли деревья, я повалился на землю, и пил, пил, пил из лужи дождевую воду. Глотал до тех пор, пока живот не переполнился, а горло всё равно осталось сухим и шершавым.
Повисла неловкая тишина: слышится лишь тяжёлое дыхание, и шорох листьев. А на лицах дружинников растерянность. Совсем недавно я так же смотрел на оставшийся за спиной Посёлок. Тогда казалось — всё кончено, за Оградой человек жить не может. Теперь я знаю, что это враньё, а эти люди ещё не знают.
— Отпустите, — жалобно попросил Асланян. — Вы не понимаете, что натворили. Без меня Пасюков натворит бед.
— Это ты ни черта не понимаешь! — рявкнул Клыков. — О чём думал, когда связался с этой мразью? Пасюк тебя не трогал, пока я был в Посёлке! А сейчас за чью спину спрячешься? Ни ментов, ни армии — полный ноль! Ты и нам без надобности, иди, если думаешь, что тебя пустят за ворота. Скорее, шлёпнут, чтобы не мешался, а людям наврут, будто мы. Никому ты больше не интересен.