Клыков поспешно вытащил трубку.
— Всё хуже и хуже, — сказал Степан, — Клык, ещё раз подсуетись, сгоняй за профессором.
И без того неуклюжий, Архип, после бессонной ночи двигался так, будто накануне переборщил с медовой настойкой.
— Партизану совсем худо, — тихо сказал он, шмыгнув распухшим и покрасневшим носом.
— Про это после, — недослушал Степан. — Ты Олегу ладонь посмотри.
— И что? — завёлся Архип, глянув на мою руку. — Тоже мне, рана! Поболит, и пройдёт. Я говорю: «Партизану совсем худо!»
— Не ори, мы тебя услышали, — тихо сказал Степан. — Займись Олегом.
— Обработать надо.
— Так обработай. А вылечить сумеешь?
— Сумею. Через недельку будет, как новенький.
— Надо сейчас.
— Я учёный, а не колдун.
— Значит, обезболь. Хотя бы это…
— Это могу, — сказал Архип. — Ты сам это можешь. Дай ему хмель-дурман, он про эту болячку и думать забудет.
— А не опасно? — спросил я. — Недавно пробовал! Вдруг привыкну?
— Опасно, — жёстко сказал Степан. — Но драться с Зубом ещё опаснее. Может, ты и привыкнешь! Может, даже, и помрёшь от дурмана. Потом. А так Сашка зарежет тебя через пять минут. Жуй, и не выпендривайся!
Пришлось подчиниться, а чтобы перебить кислый вкус во рту, я стал жадно попыхивать трубкой. Степан, между тем, говорил:
— Сашка опытен, тебе до него далеко. А ты, зато, моложе. Значит, быстрее и выносливее. Опять же, реакция лучше. Потому не старайся решить дело сразу, не лезь на рожон, затягивай бой. Пусть он прыгает, а ты жди своего шанса. Понял?
Я кивнул.
— Не вздумай бить ногой; не пройдёт. Нож ты у него не вышибешь, а он полоснёт тебя. Или в грязи поскользнёшься, тогда конец. Надеюсь, понял?
Я кивнул.
— Не вздумай парировать ножом. Или уходи, или лови руку в захват и сближайся. Понял?
Я кивнул.
— Забудь про всякие стойки. Ты этого не умеешь. Пусть Санёк выпендривается, а ты двигайся, как в жизни. Не мешай телу. Оно само знает, как нужно. Понял?
Я кивнул.
— Не верти нож в ладони. Как взял, так и держи. В сырую погоду руки быстро станут скользкими, можешь выронить. Понял?
Я снова кивнул.
— Раз понял, всё… иди. Больше ничем помочь не смогу. Да не спеши ты. Пусть подождёт. Ишь, стоит, мокнет, герой! А нам это лучше. Замёрзнет, мышцы застынут. Ты пока скидывай рубаху.
Степан твёрдыми пальцами начал разминать моё тело.
— Как рука? — поинтересовался он, когда закончил.
Я сжал и разжал кулак. Ладонь совсем не болела, по ней растеклось лёгкое онемение. Взяв нож, я направился к выходу.
— Стой! — велел Степан.
— Что ещё? — обернулся я.
— Разувайся, обуешь мои сапоги. В твоих не шибко побегаешь. И ещё… ладно, чему раньше не научил, сейчас научить не успею. Ты там это, не благородничай. Просто зарежь его, и возвращайся. Понял?
Я в очередной раз кивнул.
— Раз понял, удачи!
Клыков перекрестил меня. Он постарался сделать это незаметно, а я увидел.
Я медленно приблизился к Сашке. Хотелось накрутить себя, сейчас бы мне пригодилось немного злости, да где же взять её, эту злость? Когда стала нужна, вся куда-то подевалась, незаметно, по капельке, утекла. Ничего не осталось, даже страха, лишь звенящая пустота в голове. Ну, дайте же хоть немного злости! Без неё — пропаду!
Сашка ждал: обнажённый торс, к груди прилипли мокрые волоски, в правой руке нож.
— Не передумал? — спросил я.
— Начинаем.
— Ну, начинай…
Драка на ножах — не очень зрелищное дело, пожалуй, со стороны это ещё скучнее, чем выступление поселковой самодеятельности. И здесь, и там самое интересное случается в конце, но там концерт завершается танцами, а здесь с них всё начинается. Мы топчемся на месте, словно в неспешной пляске, выжидаем и боимся упустить возможность — ту самую, которой успеет воспользоваться лишь один.
Сашка делает осторожный шажок. Я так же осторожно пячусь. Ещё шаг. Зуб мотает головой, убирая некстати упавшую на глаза мокрую чёлку, и кидается в атаку. Я, суматошно взмахнув руками, отскакиваю. Лезвие чужого ножа — снизу вверх — проносится перед лицом. Этот удар — мимо. Повезло… на всякий случай отхожу ещё на пару шагов. Чёрт, как скользко… Сашка наступает, я пячусь. Всё время назад и вправо.
Снова мелькает нож, теперь не опасно — далеко от меня.
Ветер в лицо, дождь в глаза; протереть бы, проморгаться… Сашка вновь атакует, а я отступаю.
— Хватит бегать, дерись, — рычит Сашка.
— Пошёл ты!
Сердце колотится, но злости, по-прежнему, нет. Нет и страха; переживать и бояться я буду потом, сейчас есть дела поважнее. В голове пустота, и… всё качнулось и поплыло, будто навалилось странное опьянение: чувства приглушены, зато пропала скованность, и отступила усталость.