Что дальше? Разжевать хмель-дурман, и эту жвачку — Партизану в рот? Стоп! Нужно сделать кое-что ещё. Голодный кровопивец… или как он его называл? — в общем, голодный кровопивец чужих просьб не слышит; кажется, что-то такое говорил дядя Дима Архипу. А может, и не говорил, может, я сам это придумал. Какая разница?
Значит, сначала нужно накормить растение, остальное — после. У дяди Димы была собачонка. Была собачка, нет собачки, отгадайте, где она? Скушал кровопивец. Приятного аппетита! Где в лесу раздобыть собачку? Вопрос! Дядя Дима не позаботился заранее о подходящей жертве, я тоже. У него под рукой была облезлая собачонка, у меня ничего нет. Может, зайчик сойдёт, или белочка? Есть же здесь кто-нибудь не очень зубастый и не очень злобный? Из тех, кем все эти злобные и зубастые питаются. Ладно, пойдём на охоту…
Я зажмурился, напрягся. Ох, словно лбом о стену. Совсем нет сил, ничего-то без хмеля не получается.
Значит, говорите, дурман в умеренных дозах полезен? А если в неумеренных? Проглотил я отраву, пока нормально. Даже хорошо. Мышцы расслабились, из них ушла боль. По организму разлилась истерическая бодрость. Поищем? Вот он. Надеюсь, это подходящий экземпляр. Забавно получится, если я сейчас приманю кого-нибудь большого, зубастого и злобного. Кис-кис-кис, не бойся, иди сюда, получишь вкусняшку. Ты же не зубастый и не злобный, правда?
Явился не очень крупный, не больше домашней кошки, пушистый зверёк. Славный мальчик, красавец. Дело вовсе не в зубах и когтях — они приемлемых размеров — и не в ядовито-зелёной шёрстке. Два клыка, словно два маленьких кинжала, торчат по бокам открытой пасти. Саблезубый кролик, Архип бы помер от восторга! Ладно, сгодится и это чудо. Иди ко мне. Ещё и шипит, как гадюка! И сапог отпусти, зараза! Отпусти сапог, говорю! Не сердись, красавчик, не для себя стараюсь!
Я застрелил зверька, тушку — за уши, и кровопивцу на угощение — кушай, вкусно! Ещё и спасибо скажешь! Нравится?
Вижу, нравится. Листья свернулись в кочан, по ним растёкся багрянец. Пока ты жрёшь, нужно подготовить Партизана. Опять хмель-дурман. Жевать, жевать, жевать. Во рту кислая кашица. Не сглотнуть бы, двойная доза, это слишком. Я склонился над дядей Петей, и внутри похолодело. Не дышит! Фу-х-х, показалось. Ещё жив. Раз живой, открой рот. Рот открой, понимаешь?
Я, разжал сомкнутые челюсти лесника, и, прильнув к губам, выцедил пережёванное зелье. Партизан зачмокал. Кадык задрожал. Всё, сглотнул. Теперь будем ждать, пока кровопивец насытится зверушкой. Подумаем, всё ли сделано? Не всё. Настёну перед этой процедурой раздели. Не знаю, важно ли это…
Ох, тяжело раздевать недвижного человека. Начнём со штанов. Следом — исподнее. Никогда этого не забуду! Стаскиваю с лесника влажную куртку, отдираю грязные бинты. Жуткая рана гноится и кровит. Кожа вокруг почернела, надулась опухоль.
Ещё Настёну обмазали чем-то блестящим и вкусно пахнущим, украсили цветами. Не знаю, можно ли обойтись без этого, но такой услуги, дядя Петя, я предоставить не могу. Перебьёшься как-нибудь.
Эй, Партизан, ты что? Не нужно тебе приходить в сознание! Зачем?
Очнулся, и пристально так смотрит, следит за мной взглядом. Только молчи, не мешай, пожалуйста!
Растение переварило кролика, листья неохотно раскрылись, подставив дождю забагровевшее нутро. Будь что будет. Ты, Партизан, прости, если что. Тебе, по любому, нечего терять. Я хотел, как лучше, а как получится — скоро узнаем! Ладно, удачи тебе, и мне тоже… давай смелее!
Кровопивец лениво запеленал Партизана. Пока я смотрел на это, десять раз испугался того, что затеял, десять раз передумал это делать и десять раз осмелился заново. Лесник забился в конвульсиях; видно, умирать ему жуть, как не хотелось. Но туловище листьями обёрнуто, не очень-то подёргаешься. И закричать не получилось — в рот заполз волосатый отросток. Зато на лице жуткая гримаса. В глазах ужас и ненависть, глаза эти прямо из багрово-зелёного кокона уставились на меня. А я не знаю, что делать…
Думал, начну, а там разберусь, что к чему. Должно было быть так: стану слушать лес, как научил дядя Дима, зацеплю сознание кровопивца, и прикажу ему лечить. Просто и логично. Только ничего не получилось. Голова кружится от дурмана. Лес, как на ладони — он спокоен. О чём ему тревожиться? Чужаки убежали, твари, которые пришли, чтобы их прогнать, больше не нужны; они разбрелись, недоумевая, что заставило их сбиться в разношёрстную стаю. Это я слышу ясно, но мне надо совсем другое.