— Знаешь, не стоит.
— Как хочешь, — сказал Архип. — Было бы неплохо вместе в лесу побывать.
— Ага, — обрадовался я, — Было бы просто здорово!
А сам подумал: не нужно мне такого счастья. И без умников там не сахар, а с ними, так вообще. Да как может взбрести в голову: самому, добровольно, туда… сиди в тепле да сухости, изучай пришлых тварей, да картиночки рисуй. Чего тебе ещё-то надо?
В бараки даже менты без особой нужды не суются, там чужая территория. Тем более — дело к вечеру, значит, «макаров» лишним не будет. Нож — подарок Степана — за голенище, и вперёд.
Раньше зону огораживал забор, поверху — колючая проволока, на вышках — вооружённая охрана. Сейчас вышки перенесли на Ограду, колючкой опутали северную границу, а забор использовали для разных поселковых нужд. Одинокие ворота там же, где и прежде, но теперь они распахнуты настежь, а вокруг разросся кустарник.
Около ворот я заметил подозрительного типчика: стоит, опершись плечом на створку, дымит сигареткой, лицо капюшоном от начавшего накрапывать дождика закрыл.
— Здорово, Олег! — помахал типчик рукой, оказалось, и вовсе он не подозрительный, а свой, прожжённый ментяра Сашка Зуб.
— И тебе здорово! — ответил я.
— Каким ветром занесло?
— Дело у меня к Пасюкову.
— Ого, — Сашка присвистнул. — Если нужен — вызови к нам. Захочет — придёт. А не придёт — ещё раз вызови. Не дело это, самому в крысятник ходить — много им чести.
— Да мне задать пару вопросов.
— Ну, как хочешь. А может, вместе пойдём? Оно спокойнее будет.
— Спасибо, — искренне поблагодарил я, — справлюсь. Дельце-то пустяшное.
— Ну, как знаешь.
Серые бараки угрюмо выстроились в шеренгу. На них посмотришь — уныло становится, а жить здесь — вообще тоска. Даже пахнет это место гадко: гнилью, безнадёгой и нечистотами. На лавочке сгорбилась женщина — неопрятная и потухшая. Дуська — личность в Посёлке известная.
— Хочешь? — угрюмо спросила она, распахнув ватник. Наружу вывалились обвисшие сморщенные груди. Ощутимо повеяло крепким перегаром.
— Отвали, Дуська, — брезгливо сказал я. — Чё к людям клеишься? Местных не хватает?
— Козлы эти местные. Что с них толку? Измучают почём зря. Хорошо, если за выпивку. А могут и по-простому — в глаз двинуть. Козлы и голодранцы. А ты — парень другого сорта.
— Вроде не совсем глупая баба, — сказал я. — Выпороть бы тебя, может, за ум бы взялась?
— Вот и выпори. А хочешь — отпори. Тебе как больше нравится?
— Дура, — плюнул я, и нырнул в подъезд. А вслед услышал равнодушное:
— Тоже козёл… как жить? Одни козлы вокруг!
В бараке запах крепкой махорки перешибает все прочие ароматы. Деревянные щиты разделили помещение на ячейки. Везде, где осталось свободное пространство, развешена сушиться одежда — от неё разит сопрелым тряпьём. Полумрак — на весь коридор два маленьких окошка, а в большинстве ячеек окон вообще нет. В одной из таких нор и обитает Пасюков.
В ответ на вежливый стук из-за двери проворчали: «Кого черти принесли! Заходи!» Я зашёл. Комнатка небольшая, зато через окошко в неё проникает бледный вечерний свет. В углу самодельная буржуйка — тоже, по местным понятиям роскошь. Стол, деревянная кровать, полка на стене.
Сам Пасюков разлёгся, отдыхает после трудного дня. На нём — только штаны. В одежде он казался здоровяком, сейчас видно — жирный пузан. Под седым курчавым волосом, покрывшим тело, просматривается картинная галерея — множество нехитрых синих наколок. Днём Пасюков лучился добродушием — сейчас на физиономии недовольство пополам с удивлением. Дескать, не ожидал я тебя здесь увидеть, парень, да вот увидел, и не очень обрадовался.
— Ого, кто пожаловал! Наш герой! — Пасюков удивительно проворно для грузного человека сел на кровати. — Чем обязан?