Неуверенный ропот. Они ещё не решились, но достаточно искры, и толпа учинит самосуд. Ощущаю, как вокруг сгущается тупая злоба. Ещё немного, и…
…наконец-то! Появился патруль, значит, жить будем! Вовремя вы, парни!
Сквозь толпу, раздвигая плечами оторопевших барачников, протиснулись Захар, Игорь и Витька.
— Не с места. Оружие на землю. Руки за голову!
Я бросил пистолет, а рот в улыбке расплылся. Пронесло…
— Ребята, это я.
Тусклый свет масляного фонаря плеснул в лицо. Глаза у Захара сделались большими-пребольшими.
— Ты? — удивился он. — Ну, у тебя и рожа, Первов! Красавчик! Что, вообще, происходит? Зуб доложил, ты в бараки подался, мы и забеспокоились, решили проверить. Потом выстрел услышали.
Я опустил руки. Может, на этом бы и закончились мои неприятности, но влез Пасюков:
— Товарищи начальники, что же вы творите? Этот ирод зарезал двоих, и стоит, лыбится! Всё ему нипочём. Его не защищать надо, а повесить!
— Молчать! — заорал во всю глотку Захар. — Олег, рассказывай!
— Вы обалдеете, ребята, — начал я. — Такое дело… сразу и не соображу. Пойдёмте лучше в отделение.
— Не сообразит он! Чего там соображать? — вновь заскулил Пасюк. — Люди огонька у него спросили, хотели покурить, а он их ножом… покурили, бедолаги.
— Свидетели есть?
— Люди видели! — зачастил Пасюк. — Я видел! Как на духу! Стояли, значит, мужики, разговаривали. Тут этот идёт. Дай, говорят ему, прикурить, он и дал. Два жмура в итоге.
— Одного вижу, — сказал Захар, — а где второй?
— В кустах лежит, — показал рукой Пасюк.
— Захар, — растерялся я, — врёт он.
— Помолчи, — оборвал меня Захар. — И, это… руки подними.
Я покорно дал себя обыскать. Ох, нашли мешочек с дурманом — про него я в суете позабыл.
— Тебе многое придётся объяснить. Сумеешь? — потухшим голосом спросил Захар. И бросил Виктору с Игорем: — Уведите. Пока в камеру, а там посмотрим.
— Захар, — прошептал я, — ты что, Захар?!
Но тот уже отвернулся. Лежащий в грязи труп ему оказался важнее, чем я.
— Захар, — позвал я. — Вот рюкзак, а в нём — оружие. Ты проследи…
Я, сцепив руки за спиной, направился в Посёлок. Люди расступились. Кто-то сказал:
— Отмажется, гад.
Кто-то подхватил:
— Ничего ему не будет. Они своих не сдают.
Темно, лишь из-под двери пробивается зыбкий свет лампы. Он почти ничего не освещает, и пусть: какая радость смотреть на белёные стены и забранное решёткой окно? От щелястой оконной рамы под потолком веет влажным холодом, но даже постоянный сквозняк не выветрил доносящийся от стен запах сырости и плесени. В камере две кровати; я сел на ту, что дальше от окна — меньше дует. Какое-то время я смотрел на оранжевую щель под дверью, потом меня начала колотить дрожь. Прилечь бы.
Я стянул сапоги. Звякнул, упав на пол, нож — под матрас его…
Раздевшись, я повесил мокрую и грязную одежду на спинки кроватей — хотя в таком холоде едва ли просохнет. Что-то мне поплохело: знобит, трещит голова, в затылке — там, где налилась шишка, пульсирует. Я замотался в одеяло.
Вскоре Ольга принесла тазик с тёплой водой. Сестричка зажгла свечу, и, уходя, забрала грязную одежду. Я умылся.
Поздно ночью усталый Захар принёс немного еды. Мы вдвоём пили чай, и я отвечал на бесчисленные вопросы. Следом навестил кум. Этот ни о чём не спрашивал, лишь сказал: «ничего не бойся», и ушёл. Когда, наконец, меня оставили в покое, я, свернулся калачиком под одеялом, навалилась тревожная полудрёма. От резкого скрипа двери я встрепенулся.
— Собирайся, — Ренат положил на кровать выстиранную и высушенную одежду.
На миг подумалось — худшее позади, они во всём разобрались. Сейчас Захар для порядка взгреет, может, пару раз, для воспитания, двинет в зубы. Хотя, за что? Я за собой вины не чувствую. Но если ему хочется, то пусть… а потом — спать!
— Гражданин Первов, на выход, — голос монотонный, а сам Ренат потерянный: глаза спрятал, нахохлился.
Ольга нас дожидается у лестницы, в руках «калаш», а взгляд убежал в сторону. Понятно — ничего не кончилось, скорее всего — ещё и не началось как следует!
— Не дури, рыжий, ладно? — голос у Ольги зазвенел.
— Ладно, — покладисто сказал я, — куда идти-то?
— В правление. Трибунал собрался. Большой трибунал, в полном составе.
— Ничего себе!
— Иди, иди…
Я зашаркал по лестнице, с трудом передвигая ватные ноги. Что за нелепость? В голове не укладывается: я — преступник. Да, кого-то убил — и что теперь? Они сами хотели меня убить! Видно, прав Степан: ко всякому делу нужна привычка. К убийству — тоже! Вот и привыкаю потихоньку — переживаний особых нет, и совесть не гложет. Меня сейчас больше волнует предстоящий суд. Надо же, трибунал — вон как дело повернулось!