Я тоже всмотрелся, и уши навострил — по листьям шуршит вновь начавший накрапывать дождь, журчит невдалеке ручеёк, ветер шелестит кронами. Вот и всё, что я увидел и услышал.
— Что-то рановато они повылезали, — прошептал Партизан, — хоть и тучи, а всё равно для них светло. Давайте поспешать. Успеем до темноты — переночуем по-людски, а не успеем — придётся, как птичкам, на деревьях ночь пережидать. Понятно?
— Понятно, начальник, — ответил Сашка.
— Если понятно, вперёд.
И мы рванули. Не то чтобы побежали — попробуй-ка, побегай с тяжёлым рюкзаком и автоматом за спиной! Я бы, может, и смог, а каково, например, профессору? Для него и прогулка из одного конца посёлка в другой — путешествие. Но пошли мы очень быстро. Я на ходу в чащу поглядывал. Иногда казалось, что меж деревьями мелькают силуэты — неясные и серые. Пристальнее всмотришься — никого там нет; всё — игра воображения. Вслушаешься — ни лист не зашуршит, ни сучок под лапой не треснет. Тишину нарушают лишь наше сопение да топанье. Скоро даже я выдохся, а Партизан и не думал сбавлять ход.
Сначала я увидел справа от себя ржавую табличку, на которой уже невозможно было разобрать надпись, а потом, неожиданно, и как-то сразу мы оказались в придушенном лесом селении. Кривые дома, дырявые крыши, пустые окна, улицы поросли кустарником и деревьями. Посреди этой разрухи крепостью высится маленькая железобетонная двухэтажка: наверное, в прошлом это был магазин, или, скорее всего, какая-то контора. Окна закрыты ржавыми ставнями, на двери огромный засов. Партизан повозился с замком, и дверь нехотя поддалась, окрест разлетелся железный скрежет.
Мы зашли в большую тёмную комнату. Проём в дальней стене, за ним лестница. Полки, на которых, кроме лоскутьев паутины и толстого слоя пыли, ничего нет; у шкафов выломаны дверцы; окна с выбитыми стёклами забраны железными решетками, и прикрыты ставнями; половицы под ними прогнили от дождевой влаги.
Партизан тщательно подпер дверь, и мы, бросив рюкзаки, повалились на пол. Лесники, те быстро оклемались, видать, привычны наперегонки с неприятностями бегать! Партизан через минуту, взяв ружьё, поднялся.
— Хватит валять дурака, Лёха, — сказал он. — Пошли дом проверим. А вы, что ли, ужин организуйте.
Лесники ушли на второй этаж. Антон запалил свечу. Пристроил я мокрую от дождя снаружи, и от пота с изнанки, куртку на торчащий из стены гвоздь — может, за ночь высохнет. Я смотрел на трепещущее от сквозняка пламя, из окон тянуло сыростью и холодком, меня начало знобить. Я придвинулся вплотную к огоньку, да разве от свечки согреешься?
— Чисто в доме, отдыхайте, — успокоил нас Леший, спустившись в комнату. — Ты чо смурной, Олежка?
Я махнул рукой, а Леший велел:
— А ну, сходи к Партизану. Поговорить с тобой хочет.
Я темноты не боюсь, по крайней мере, раньше думал, что не боюсь. А тут, едва поднялся на второй этаж, едва ударили в нос запахи сырости, тления и пустоты, страх, что весь день сидел внутри, как гной из прыща, выдавился наружу. Какой холод — теперь в жар бросило! На лбу испарина; капелька пота прочертила дорожку на щеке. Но Партизан разжёг свечку, и стало легче. А потом я разглядел в углу три скелета. Два человеческих — на одном ещё сохранились лоскуты одежды — и один собачий.
— Ты их не бойся, — сказал Партизан, — они к тебе ничего не имеют.
— Ага, — я вытер испарину со лба. — Кто это?
— Здесь покойники в каждом доме, — Партизан раскурил от свечи трубку. — Может, ватага обитала, а может, местные. Какая нам разница? Лучше расскажи, что с тобой творится?
— А что со мной? Всё нормально, — я тоже стал прикуривать, стараясь, чтобы Партизан не заметил, как трясутся руки.
— Ты не виляй. Думаешь, не видно? — сказал лесник. — Ты боишься! Делаешь вид, будто всё хорошо, а от самого страхом воняет. Я эти вещи чую, только про тебя не до конца понимаю. Кое-что Леший рассказал: когда тебя муравьиный лев поймал, ты на весь лес вонял страхом. Зато когда Савку спасал, куда и страх подевался! Значит, не в трусости дело, или не только в ней. Я вот почему интересуюсь: если боишься — это твои проблемы, а мне хватает и моих. А если случится чего, справишься? Не подставишь людей?
А я и сам не рад, что в лесу оказался. Но, когда меня из Посёлка прогоняли, забыли спросить о том, чего мне хочется, а чего — нет! Теперь бы вернуться домой, но, похоже, дорога туда через этот самый лес и проходит. Леснику я рассказал всё: про жуть непонятную, когда от каждого шороха сердце пытается из груди выскочить, про комочек ледяной, и про то, что кто-то в душу лезет, и в мозгах копается. Объяснил, как сумел, что весь измотался, а поделать ничего не могу, потому и не знаю… рад бы думать, что не подведу, а как оно сложится?