Я медленно, очень медленно поворачиваюсь. Передо мной… человек? Какой-то неправильный человек — невысокий, ниже меня, и жутко худой. Тощие ноги в бугорках мускулов, костлявые руки перевиты мышцами, словно верёвками. А тело прикрыто накидкой, сплетённой из грубых растительных волокон. Пришла догадка: это — чужак. У него длинные, спутанные волосы, на теле — будто слой жирной грязи. Стоит создание в странной неудобной позе. Одна нога согнута в колене, вторая отведена вбок. Сутулая спина, тело скособочено, в руке у чужака копьё. Большой и ржавый кусок заострённого металла примотан к сучковатой палке, наконечник упирается мне в живот. И почему-то нет сомнений — если чужак захочет, ему понадобится доля секунды, чтобы намотать мои кишки на своё нелепое оружие. Странный человек сверкает белками глаз, рот превращается в оскал. Меня удивляют зубы — белые и ровные. Сделав неуверенное движение губами, чужак выдавливает слова:
— Е-да давай.
И угрожающие тычет копьём. Ух, больно же! Куртка распорота, на животе появилась неглубокая царапинка.
— Одеж-да давай.
Ещё один тычок.
— Оружи-е давай.
Обошлось без тычков. Я киваю и говорю:
— Нет еды. Сейчас принесу.
Оскал, тихое рычание.
— Не ходи, давай еду.
На глаза наворачиваются слёзы, я понимаю — это всерьёз, если не послушаюсь, меня убьют. Я готов отдать одежду и даже оружие, но у меня нет еды. Я говорю:
— Возьми, вот.
Медленно, очень медленно, я подаю чужаку самострел. Дикарь растерянно косится на оружие, потом на меня, рука нерешительно тянется к самострелу. Теперь некогда бояться. Слегка довернув запястье, я жму на спуск. Одновременно — разворот, свободная рука перехватывает копьё, отводит его в сторону. В упор трудно промахнуться, но этот выстрел получился отменным — точно в левый глаз! Копьё остаётся у меня в руке, а чужак валится на спину. Его пальцы скребут по лицу, хватают оперение стрелы, пятки колотят по земле. Как просто — даже не верится!
Выскочив из овражка, я машу руками. Дружинники заметили мои сигналы, трое спешат на помощь. Тогда ещё живой Ермоленко спрашивает:
— Чего звал-то?
— Вон там, — говорю, — посмотри.
Дружинник лезет в овражек. Из кустов раздаётся удивлённый возглас. Подтягиваются любопытные.
Щуплое тельце за волосы выволокли из зарослей, ну краю овражка собрались люди. Смотрят, обсуждают.
— Молодец, Олежка, такого чёрта завалил!
— Боец вырос!
— Загнал точно в глаз! Меток, хлопчик!
Лесники шуршат по кустам, Ермоленко заявляет:
— Ночью прокрался, устроил засаду. Пришил бы кого-нибудь, и по оврагу в лес. Ищи потом ветра в поле.
— Я думал, они все передохли, — говорит кто-то из штрафников, он за моей спиной, и я не вижу, кто это.
— Видать, не все. Человек такая скотина, что хуже таракана, ко всему привыкает. Этот, вон, молодой ещё. Кроме леса ничего в жизни не знал.
Дружинник склоняется над телом, внимательно осматривает. Нож разрезает необычную накидку чужака. Волокна режутся тяжело и при этом неприятно потрескивают. Выпрямившись, дружинник громко сплёвывает.
— Кажись, баба, — состроив брезгливую гримасу, говорит он.
На секунду люди замолкают, переваривая новость. Потом кто-то восклицает:
— Жуть! Глаза б не смотрели на такую бабу.
— Как дело было? — интересуется дружинник.
— Да как, — объясняю. — Тычет копьём. Есть, говорит, давай.
— Так накормил бы, — шутит кто-то. Все хохочут. Это смешная шутка.
— Он и накормил. Так обожралась, что встать не может, — эта шутка ещё смешнее. Все просто умирают…
Тело чужачки отволокут в Посёлок, и народ будет дивиться на очередную лесную невидаль. Ольга загрустит. «Не всем повезло выбраться из леса, кому-то пришлось научиться в нём жить» — скажет она. Потом заставит мужичков похоронить чужачку. Через неделю вырубят шиповник, и засыплют овражек землёй, а меня перестанут выпускать за Ограду: не случилось бы чего с «сыном полка». Но пока я чувствую непонятную гордость. Это мой первый бой, и первый убитый мной противник. Он даже немного похож на человека. Если бы я не справился с ним, он бы меня не пожалел. А что не ткнул копьём в спину, когда была такая возможность — его проблемы. Разве нет?
Долетел отчаянный вскрик, и следом застучала автоматная очередь. Я вскочил; в паху разлетелся на осколки ледяной ком, а сердце привычно заколотило в рёбра. Руки сами схватили оружие. В рощице, куда ушли Антон и Савелий, опять закричали, снова послышалась стрельба, и наступила тишина.