Дикари не останавливались, я плёлся следом. Вдруг раненая закричала и забилась. Женщину бережно уложили на траву, один человек прижал её плечи к земле, второй навалился на ноги. У чужаков нашлась шишка дурмана, один из них её разжевал. Через минуту страдалице разжали челюсть, парень, припав к открытому рту, выцедил туда струйку вязкой зелёной слюны. Женщина сглотнула и расслабилась, веки закрылись. Прошло ещё немного времени, чужаки взяли носилки, и мы пошли дальше.
Вскоре я почувствовал себя настолько сносно, что в голове вновь появились мысли о побеге. Теперь это дело не казалось таким уж безнадёжным. Хуже, чем у чужаков, не будет! Или будет? Я так и этак прикидывал, почти решился, но опоздал.
За диким малинником открылась большая солнечная поляна. Я понял, что здесь и обитают дикари. Это место не похоже ни на Посёлок, ни на деревни, что я видел — уж очень неказистые строения вокруг: укрытые пожелтевшим сосновым лапником шалаши, малоприметные землянки, несколько кривобоких избушек, и всё это построено вразброс, нет ничего, похожего на улицы. А, главное, никакого, хотя бы дохленького, подобия Ограды! Плетень бы поставили, что ли! От зверья не спасёт, но хоть что-то будет. Не всерьёз же они надеются, что заросли малины и шиповника защитят от лесных тварей.
Вокруг нас образовалась небольшая толпа. Все смотрели на раненую женщину, а меня будто не замечали! Я бы понял, если бы они возмущались, бранились, угрожали, нет, молчат; вместо слов — непонятные жесты.
Чужаки расступились, и к нам подошёл седобородый дед. Он выделялся среди местных доходяг: молодое здоровое тело без выпирающих наружу рёбер и вздувшихся суставов, и старое, коричневое, порезанное глубокими морщинами лицо. Похоже, это и есть самый главный здешний авторитет, по крайней мере, смотрит на соплеменников так, будто перед ним не люди, а деревья, только деревья приходится обходить, а эти сами освобождают дорогу. Одет он, как и остальные, в меховые штанишки, к которым, в этом случае, прилагается такая же меховая душегрейка.
— Привели? — спросил седобородый.
— Да дядим, — протараторил один.
— С Настёной что, жива? — взгляд дядима остановился на покалеченной женщине.
— Да.
— Поторопитесь. Несли, что ли, зря?
Дядим ушёл, за ним, взяв Настёну, потянулись чужаки, рядом со мной не осталось ни души. Получается, я здесь не очень и нужен? Так я пошёл?
Они спохватились.
— Ты идёшь за мной, — пробубнил вернувшийся чужак. Мы пересекли деревню, вокруг снова сомкнулся лес, но вскоре я увидел другую поляну. Здесь все и собрались. Настёну к чему-то готовили: её раздели, украсили весёленькими и неуместными цветочками, натёрли чем-то приятно пахнущим и маслянисто блестящим. Я ещё раз убедился, что она куда симпатичнее тех, кто суетится вокруг неё. Худощава, но что же поделать? От лесной жизни не зажируешь.
На дальнем краю поляны я увидел странное сооружение. И чем больше я его разглядывал, тем более непотребным оно казалось. На первый взгляд постройка напоминает то ли часовенку батюшки нашего Алексея, то ли увитую дурманом веранду. Строение чуть выше человеческого роста. Есть купол, есть и крест, но какие-то они не такие. Вместо красоты — уродство, аж мурашки по спине! Плетёная из ветвей ивы крыша опирается на четыре бурых, словно вымазанных запёкшейся кровью, столба. А крест, такой же кровавый, кособоко приспособлен сверху. Земляной пол, три стены увиты хмелем, а четвёртой и вовсе нет. Чужаки собрались поодаль, близко к зловещему сооружению не подходят. Понятное дело; кому охота приближаться к преспокойно растущему внутри «часовенки» кровопивцу.
Может, это какой-то другой сорт растения, а, может, дикари его окультурили, только ловчие отростки совсем короткие, будто подрезанные. Скоро я понял, что длинные этой травке и ни к чему, потому что ей не надо беспокоиться о добыче пропитания.
Настёну закончили обмывать, натирать, запихали ей в рот светло-зелёную кашицу, тогда и пришёл дядим. Он принёс странную животину: то ли собачонку, похожую на лесную тварь, то ли тварь, напоминающую собачку — глядя на уродца, сразу и не поймёшь. Размерами зверёныш чуть больше кошки. Шубка облезла, местами шерсти совсем не осталось — лишь чёрная сморщенная кожа. Уродец еле слышно скулит, звериное чутьё нашёптывает ему: люди затеяли недоброе. Дядим держит крепко, ладонь зажала пасть — ни укусить, ни вырваться, ни завыть на собачью судьбу. Остаётся лишь трусливо поджимать хвостик.