Из темноты вышла ещё одна девица. Эта высокая, гораздо выше меня, почти не костлявая и крепкотелая, будто и не женщина вовсе. Только сразу видно, что баба, потому что одежды на ней вообще нет. Даже короткие штанишки, какие носят все прочие чужаки, она не надела. Походка у неё деревянная, а движения резкие, неуверенные. И пахнет от чужачки странно — будто искупалась в отваре из пряных трав.
— Настёна! Что-то ты долго. Заждались мы, — дядя Дима снял душегрейку и расстелил подле себя. — Садись, раз вернулась.
Девушка, поджав ноги, села.
— Кто это? — спросила она, имея в виду нас, чужаков.
— Что, не узнала? Знакомься, — дядя Дима ткнул в меня пальцем, — вот этот и проломил тебе голову, ты прости его, ладно? Хороший он. Он, это, твоих друзей спас. И твоего мальчишку спас…
— Не помню, — прервала дядю Диму Настя. — Не помню, нет…
Я вытаращил глаза. Точно! Сначала в неверном свете костра не признал, и не ожидал, как-то. А теперь вижу — она! От той, что видел утром, отличается чистым, не запачканным кровью, лицом, да свежим, почти незаметным шрамиком, перечеркнувшим скулу. И, конечно, та Настёна выглядела почти мёртвой. А эта, наоборот, слишком живая. А как же кровопивец? Покойники не должны воскресать! Или я где-то чего-то сильно не понял? Ох, налейте мне, вина! И побольше.
Я присосался к кувшину. А Настя грустно сказала:
— Что-то нехорошо мне.
— Это сначала нехорошо, зато потом станет хорошо, — успокоил её дядя Дима. — После исцеления всегда так, я-то знаю. Поешь, отдохнёшь и не вспомнишь.
— У вас что, кровопи… ну, этот, который на той полянке растёт, людей лечит? — обалдело спросил я.
— А у вас разве нет?
— Нет. У нас нет, — ответил Архип.
— Тяжело вам, — ехидно сказал дядя Дима, — Да что с вас, с дикарей, взять?
— Пошли вы все, — выпалил я, хватаясь за кувшин. — Лучше спать пойду.
— Ничего себе, поворот, да, Олег? — хмыкнул Партизан, а Леший громко заржал.
— Не уходи, — попросила Настя. Слова звучали невнятно, потому что девушка энергично пережёвывала большой ломоть мяса. Жирный сок блестел на губах и подбородке. Настя забрала у меня кувшин, сделала несколько жадных глотков. — Не уходи. Я же ничего не помню. Ты мне расскажешь. Ладно?
— Ладно… — покорно согласился я.
Мы разговаривали до утра. Сначала возле костра. А потом, напившись так, что вино стало бултыхаться где-то рядом с горлом, ушли в лес, и продолжили беседу там, среди мерцающих призрачным светом грибов и летающих светлячков. Я точно выяснил: совсем то вино не простое.
День седьмой
— Считай, пришли! Я своему слову хозяин: обещал вам эшелон, получите и распишитесь, — заявил Партизан когда мы, выйдя из леса, остановились на опушке.
— Что-то я ничего интересного не наблюдаю, — сказал Леший.
— Во-о-он на тот увал заберёмся, увидишь, — Партизан указал на взгорбившийся посреди луга длинный холм. Не так уж много холмов я повидал, мне сравнивать не с чем, но этот выглядит впечатляюще: не какой-то затрапезный пригорок — холмище! Даже рельсы, не решившись карабкаться на крутогор, обегают вокруг, а там, вдалеке, ныряют в ложбину.
— О-хо-хо, нам что, в эдакую высотень лезть? Умный в гору не пойдёт, — рассудил Леший. — Значит, и нам лучше обойти. По железке оно проще выйдет. Как считаете, парни?
Немного отдышавшийся Архип тяжело вздохнул, но промолчал, а я подумал, что в словах Лешего есть резон. С другой стороны, если по рельсам, получится немалый крюк. Напрямик, всё одно, быстрее. Примерно так я и высказался. Леший для приличия поворчал и пообзывался, только никто не обратил на это внимания. Всем давно не терпелось: одно дело слышать про эшелон, другое — увидеть его, да потрогать руками.
— Тогда, идём. Чего топчетесь? — сказал Партизан, и мы зашагали к холму.
Вокруг — обнажённое пространство. Гигантская поляна, заросшая высокой — где по колено, а где и выше — травой. Идти легко, земля не киселится, ошмётки не липнут к подошвам. Травинки оплетают ноги — не сильно, а будто играючи. Порхают бабочки, да не мохнатые и серые, а разукрашенные, похожие на ожившие цветы. Гудят пчёлы и шмели, козявки веером из-под ног рассыпаются. Хорошо, да что-то не так. Гложет что-то.
Даже в Посёлке растут деревья, а здесь… здесь тоже растут, но как-то неправильно, узкими полосами. Одна такая полоса как раз по гребню холма и проходит. Ароматы чужие; пахнет не сырой гнилью, а горечью и сладостью. Жарит солнце, и куртка давно пропиталась потом. Вокруг пустота; мы, как тараканы на крышке стола — ни убежать, ни спрятаться. Даже тени приличной нет. Почти как на болоте, но здесь по-другому, здесь эту пустоту — хоть вёдрами черпай.