Шли мы, шли, а у подножия холма сбились в кучку и остановились.
— Жутко, — сказал Архип, — не знаю, почему-то не по себе.
— Тебе что? — ответил Сашка, и мне почудилось, что даже голоса изменились, будто подтаяли в облепившей нас пустоте. — Ты всякое видал, а Олег всю жизнь в лесу! Представь, каково ему.
— Да не, нормально, — изобразил я бодрячка, а на самом деле голова пошла кругом от неясного чувства. Показалось, будто внутри у меня сделалось так же пусто, как и снаружи.
— Если нормально, чего ждём? — заторопил Партизан, и мы полезли на холм. Лесник изредка останавливался, чтобы перевести дух; забраться на крутой склон оказалось неожиданно тяжело — непривычны мы в Посёлке к таким восхождениям. Скоро и я стал подумывать, что умнее было бы в обход.
А лесник украдкой посматривал на дозиметр, мне подумалось, что приборчик пищит чаще обычного. Я забеспокоился; Партизану, может, и всё равно, а меня, хочется верить, ещё ожидает в жизни что-то хорошее.
— Как там? — поинтересовался я.
— Почти нормально, — проворчал Партизан. — Но лучше поспешить. Чужаки этих мест почему-то сторонятся.
— Это они радиацию не любят, — сказал я. — Они потом чешутся.
— Если чешешься — мыться надо, — блеснул умом Савелий.
— Точно, — подтвердил я, — им бы не помешало.
— Это ты напрасно, — возразил Архип, — ты, вообще, предвзято к ним относишься. С гигиеной там нормально, по крайней мере, учитывая обстоятельства.
— Это да, — признал я. — Про женщин плохо не скажу. Но, когда меня по лесу несли, знаете, каких ароматов нанюхался? До сих пор тошнит.
— А ты сейчас как пахнешь? — съязвил Архип. — Уж точно, не одеколоном.
— А ему можно, — подначил Партизан, — он же цивилизованный, не дикарь какой-нибудь!
— Во-во, только пинжака с галстухом не хватает. А так-то да, весь цивильный, — добавил Леший, и довольно заржал.
До утра накачивались вином, от них ещё разит дымом костра пополам с кислым перегаром, под глазами тени, а волосы взъерошены — те же огородные пугала по осени выглядят свежее. Не знаю, что чувствуют остальные, а про себя скажу: ощущение такое, будто всю ночь дрова колол, но, при этом, сил не убавилось, а, как бы, ещё больше стало. Что же они подмешивают-то в это пойло?
Посиделки с чужаками продолжались почти до рассвета. Когда мы с Настёной вернулись к костру, угли, припорошённые золой, дотлевали, но люди не спешили расходиться. Дядя Дима наслаждался беседой с умными людьми. Говорил с вождём, в основном, Архип, остальные больше интересовались вином и девицами; некоторые барышни теперь перебрались к нашему костру, Леший приобнял одну, Партизан разлёгся, пристроив голову на бёдра другой, и оба казались ну очень довольными жизнью. Несколько разбросанных вокруг пустых кувшинов намекали на плодотворность ночных бесед.
Зуб ушёл искать Савелия. Дядя Дима ухмылялся в бороду: приглянулся, мол, Савка девицам. Большой, сильный, добрый, что ещё бабам надо? Детишки от него, это, здоровые получатся. А то люди здесь, прям беда, какие худосочные — ущипнуть девчонку не за что! Пусть Савка и не блещет умом, да разве это недостаток? Это, наоборот, хорошо, потому что девицы наши тоже институтов не кончали. Тут все, как дети малые. И поговорить-то с ними не о чем.
Савка отыскался, когда рассвело, и мы засобирались. Дядя Дима сдержал слово — вернул почти все вещи, лишь с ножами не захотел расставаться. Партизан поворчал-поворчал, но, от широты душевной, добавил к ножам ещё пару топоров и кисет с махоркой — добравшись до эшелона, мы всё это с лихвой компенсируем. А цель близка, кажется, протяни руку, и почувствуешь нагревшийся на солнце, шершавый от ржавчины металл вагонов. Тем более, дядя Дима в долгу не остался — отрядил нам в провожатые двух мальчишек.
— Ты, это, за друзьями приглядывай, — шепнул дядя Дима на прощание. — Жалко мне их. Серые они внутри, что-то там неладно…
Я кивнул, и подумал: мы все такие, и у меня внутри не радуги сверкают, и не бабочки порхают — так уж получилось.
Путь из леса оказался несложным. Партизан и Леший, скорее, по привычке, рыскали глазами по сторонам, но ничего страшного, или, хотя бы, подозрительного нам не повстречалось, будто тварей вежливо попросили убраться с дороги. К железке нас доставили бережно, минуя буреломы, овраги и прочие болота. Чужаки, не попрощавшись, растворились в чащобе. Сашка, задумчиво проводив их взглядом, сказал:
— Шустрые ребята. Как бы с ними проблем не вышло.
— Пошли уж, — прервал его Леший.
Мы продрались сквозь бегущую по гребню увала, густо заросшую колючими кустами, полосу берёз, и увидели село. Половина строений выгорела, то, что пощадил огонь, убило время. Домишки почернели, краска со стен облезла, оголив трухлявое дерево, крыши просели. Сады превратились в яблонево-вишнёво-сливовые джунгли. На пепелищах буйствует одичавшая малина. Даже беглого взгляда хватило, что бы понять — здесь давно не живут. В смысле, не живут люди, а кое-кто в этих местах вполне уютно обосновался. Рядом с полуразрушенной церковкой торчит почти не повреждённая, и, почему-то, ярко-зелёная, колокольня, а на самой её верхушке, словно несуразно большой флюгер, устроилось на отдых пернатое чудище.