— Чучело огородное, — приглушенно заметил Хаврюченко.
Деревня курилась дымком печных труб. Он стлался низко. Ветер сносил его в нашу сторону. В соседних дворах стояли сани. Из хат, когда открывали двери, вылетали наружу сноп света и гул голосов.
— Почему они остановились в Залогах, что им тут надо? — злился Ворохобов.
— Черт их знает, похоже, что пьянствуют, а в этой хате, видно, никого нет. Надо «оседлать» часового и уходить отсюда, — отозвался Андреев.
— Часовой — не та добыча, что от него узнаешь? Не торопитесь. Подождем немного, может, что-нибудь высмотрим еще.
Усилились метель и ветер. Порывы его перекатывали снег через сугробы. Холод пробирал до костей.
— Ну что ты дергаешься! — недовольно заворчал на меня Иван Андреев, по натуре скромный, спокойный хлопец. — Лежи спокойно.
— Так я же замерзаю, — прохрипел я.
Часового, видно, тоже крепко пробирал мороз. Он ходил вокруг хаты, как на привязи, постукивая чунями, все норовил повернуться к ветру спиной, а к нам лицом.
— Георгий, решай, что будем делать, околеем же, лежа здесь, — не выдержал Хаврюченко.
— Ладно, братцы, прикройте меня, попытаю счастья, решился Ворохобов.
Дождавшись, когда часовой скрылся за противоположной стеной, Ворохобов, сдвинув шапку на затылок, по-пластунски пополз к хате. Мы взяли на мушки винтовок окна и крыльцо. На пути Георгия стояла ветхая, покосившаяся от времени банька. Вокруг нее кустики сухого малинника, тоскливо качавшиеся на ветру. Ворохобов дополз до бани и затаился.
Часовой обогнул крыльцо, медленно прошел вдоль стены и вновь скрылся за углом. Георгий поднялся, рывком метнулся к хате, ненадолго прижался к стене, осмотрелся и спрятался за углом. Гитлеровец, завершив очередной круг, вновь показался из-за крыльца и, ничего не подозревая, пошел вдоль стены.
Текли напряженные секунды, гулко стучало сердце, вот-вот, кажется, вырвется из груди. Медленно ступая, часовой достиг угла, повернулся и… попал в объятия Ворохобова. Произошла короткая борьба. Гитлеровец закачался и упал. Мы с Андреевым поспешили на помощь Георгию. Быстро подхватили часового за плечи и поволокли за баню. Гитлеровец оказался длинным и тяжелым. Чуни слетели с ног и остались на снегу. За баней перевели дух. Прислушались. Тихо. Прибежал Хаврюченко.
— Ну, братцы, берись всем миром, — прошептал Ворохобов. — Теперь ноги в руки и бегом отсюда.
Мы медленно пошли по снежной целине к лесу. Нести гитлеровца было тяжело и неудобно. В пути он слабо шевелился, жадно хватал широко раскрытым ртом воздух, а через некоторое время затих.
Добравшись до леса, мы перевели дыхание. Самое трудное осталось позади. Стали приводить «языка» в чувство, терли снегом лицо и уши, но безуспешно. Гитлеровец не подавал признаков жизни. Удар гранатой по голове оказался для него смертельным.
— Что же ты натворил! Проломил ему череп! Такого «языка» загубил! Не мог стукнуть полегче, — набросился на Ворохобова Андреев.
Георгий оправдывался:
— Я же его слегка стукнул. Разве мог знать, что он такой слабак.
— Теперь поздно спорить, хлопцы. Надо его куда-нибудь спрятать, примирительно попросил я разбушевавшихся ребят.
Извлекли из карманов гитлеровца документы, сняли с него ремень с подсумком. Труп сунули под корни выволоченной ветром сосны и засыпали снегом.
Хотелось посидеть немного, передохнуть. Но ветер буйствовал, и Ворохобов решил, пока есть силы, пробираться к хутору. Последние метры пути сквозь снежные заносы были самыми трудными. Но вот мы в Видусово. От нас, как от загнанных лошадей, валил пар. Старика беспокоить не стали, отвязали коня и уехали в отряд.
Всю дорогу молчали. На душе было муторно, подступала злость и донимало отчаяние, что нас постигла неудача.
В отряд приехали поздно. Группа, возглавляемая инструктором, вернулась раньше нас и тоже с пустыми руками. В отряде Серебрякова ждало распоряжение срочно выехать в штаб бригады. Не дождавшись возвращения нашей группы, он уехал.
Поужинав, мы легли отдыхать. На горячей печи сон был чрезвычайно приятным. Но спать долго не пришлось. В полночь меня, Андреева и Хаврюченко разбудил комендант отряда младший лейтенант Владимир Гуров.
— Что случилось? — протирая глаза и недоумевая, спросил я.
— Комиссар вызывает.
В штабе перед комиссаром навытяжку стоял Ворохобов. Петраченко был мрачным, смотрел на нас с укором. Он долго расспрашивал о подробностях захвата «языка». Вытерев платком вспотевшее лицо, сокрушенно заметил: