— Безусловно, это была разведка боем, — предположил Дерябин, когда мы, прекратив преследование противника, возвратились в деревню.
По обоим берегам Дриссы снова воцарилась тишина. Только в морозном воздухе некоторое время держался запах сгоревшей взрывчатки. На озере Дрисса виднелись воронки от разрывов вражеских мин, куски черного льда лежали по краям прорубей.
В одном из дворов стояли сани. В них на спине лежал наш партизан Иван Миронович Шалаев. Он был мертв. Погиб только что в схватке с врагом. Склонив головы, проходим мимо саней, молча прощаемся с боевым товарищем.
Направляемся к реке. Надо осматривать и очищать от снега блиндажи и окопы, вырытые еще летом, на правом обрывистом берегу Дриссы.
Минировать дороги на «нейтралке» ушли шестеро подрывников, «охотников» за вражескими поездами: Андрей Войтов, Дмитрий Амосов. Антон Попека. Александр Грибовский, Григорий Григорьев. Возглавил группу Николай Грибовский.
На боевом счету у каждого из них был не один эшелон и машина, подорванные на железной и шоссейных дорогах. Их умелые и энергичные действия неоднократно отмечало командование отряда, а Николая Филимоновича Грибовского, особенно изобретательного и неустрашимого подрывника, чуть позднее выдвинули на должность командира взвода.
Приготовив огневые точки к предстоящим боям, часть людей ушла погреться в деревню. На берегу начали круглосуточно дежурить артиллеристы и пулеметчики. Обстановка тревожная. «Нейтралка» сузилась до предела. Разведчики доложили командованию отрядов, что крупные силы карателей из Невеля, Туричино и других гарнизонов заняли многие населенные пункты на подступах к партизанской зоне.
К вечеру в Перевоз вернулись подрывники и сообщили:
— Дороги заминированы.
Действовать нам стало труднее. В разведку приходилось идти вдоль дорог, по снежной целине.
Тяжкими были эти дни пи ночи. Разведчики работали с максимальным напряжением. На задании на всех направлениях одновременно находилось несколько групп. Возвращаясь, ребята докладывали командованию о замеченном. Враг был близок и силен. Он хорошо вооружен, многочислен. А мы не знали его планов. И страшно устали.
Обычно после возвращения с задания нам разрешался короткий, не более часа, сон в жарко натопленной хате. Потом снова звучали команды Дерябина, Бондаренко Рябинина.
— Подъем, хлопцы! Ваша задача выяснить, есть ли противник в Лоево, а следующим заходом — в Заволчихе, Залогах…
Не лучше нас выглядели и командиры. С осунувшимися лицами и воспаленными от бессонницы глазами, они хриплыми голосами ставили перед нами все новые и новью задачи, одну сложнее другой. В штабе все жило дыханием боя.
30 января на лесной дороге недалеко от деревни Лоево подорвалось на мине несколько гитлеровцев, в том числе один офицер. В это время наша разведгруппа оказалась поблизости. Мы подошли к месту взрыва. Мина разметала гитлеровцев. Эти уже отвоевались.
— Видеть мне такое не впервой, — вздохнул Володя Афанасьев, — но каждый раз становится жутко.
С Афанасьевым, рослым, стройным, с тонкой фигурой юношей, я сблизился в ноябре 1942 года, когда он вернулся в отряд с Большой земли после похода за оружием. Пятнадцатилетним пареньком в июне сорок первого приехал Володя из Ленинграда в Невель на каникулы к деду. Там его и застала война. Вернуться в Ленинград не удалось. В Невеле ему пришлось пережить первые дни оккупации.
Афанасьев на всю жизнь остался моим надежным другом. Он нравился мне храбростью, неистощимым юмором и находчивостью. Стал опытным разведчиком и снайпером, быстро завоевал доброе имя в отряде.
Не боясь мин, зная, что их больше здесь нет, мы внимательно осмотрели все вокруг и обнаружили останки офицера, отброшенного взрывом к большой ели. На суках висели клочья одежды и разорванная планшетка. Она оказалась очень ценной. Пока Афанасьев с другими разведчиками собирали трофейное оружие, я вынул из планшетки топографическую карту, тетрадь в красивом коленкоровом переплете (дневник офицера) и стопку перевязанных резинкой писем.
Меня заинтересовала карта. Отойдя в сторонку, на чистом снегу разложил порванную карту. Все наименования на ней были на немецком языке. Жаль, что не оказалось с нами партизанского переводчика Павла Антоновича Иванова. Напрягая память, беглым взглядом окидываю карту — пригодились знания, полученные в школе и на партизанских курсах, — и определяю, что на ней изображена наша местность. В чужих иноязычных названиях мелькают родные места: зеленые разводы лесов, населенные пункты, озера, реки. Карту завернул в полу маскхалата.