В области живота я почувствовал шевеление. Сделалось не по себе. Еще бы, в животе что-то ползает! Бегающее ощущение росло и растягивалось. Оно стало плотным, обвило сердце. Сдавило, готовое убить.
Только сейчас, глядя глубоко внутрь, получилось распознать это токсичное чувство, уходящее корнями в прошлое. Вспомнился момент, когда оно впервые зародилось, обожгло страданием, заразило тревогой, оставило ядовитый шрам.
Я ощутил тахикардию. Казалось, сердце вот-вот не выдержит. Вопреки страху, я продолжил наблюдение. Давящая сущность постепенно ослабела. Размякла. Растеклась. И окончательно растворилась, не оставив ничего, кроме легкости.
В области поясницы что-то щелкнуло, и меня вбросило в состояние Спокойствия. Мысленный конвейер встал. Я больше не являлся ни телом, ни мыслью и, в принципе, не был кем-то. Слов и понятий не осталось. Ничего. Безмолвие.
Когда пежо миновал марокканский пограничный пункт, дорога исчезла — о ней можно забыть.
Песчаная буря двинулась прямо на нас.
Рябит, все затянуло пеленой. Песчинки кружатся, сбились в дребезжащую стену.
Впереди торчат железные останки. Черные, сожженные солнцем, погрязшие в песках каркасы машин. Разбросаны там и сям, будто сотни павших драконов. Откуда они?
На неровностях скребем бампером. Пролезаем мимо железных скелетов, их торчащие кости цепляют обшивку.
Буря усиливается, стучит коготками по пассажирской двери. Крупицы пробираются внутрь, уже в салоне. Кашляю. Совершенно не видно куда едем. Впереди сплошная дымка, да размытые очертания драконов.
Вдруг один из скелетов дергается — оживает! Бросается в нашу сторону. Мавр, испугавшись, вдавил педаль газа. Мотор взревел. Пежо устремился вперед, рассекая наносы. Песок летит на капот, кузов дребезжит. Вещи в салоне пошли кувырком, посыпались на голову.
Дракон сбоку! Перепрыгивает с места на место. Летит наперерез, чернеет, нарастает, становится четче. Уже совсем рядом. Он кидается на нас с диким ревом, идет на таран!
Кричу.
Пежо ударяется носом. Грохот металла, летят осколки.
Из военного джипа выскакивают три силуэта в камуфляже. Гнутся под тяжестью пыльного потока.
Лица перевязаны платками. Целятся, тычут взведенными палками, напоминающими АК-47.
Что-то орут, но звуки поглощаются ветром. Двое подбегают к водительской двери и вытаскивают мавра. Тащат бедолагу за шкирку, а он все никак не отпустит зубами лакричную палку. Пухлое тело брыкается. Контрабандист открывает рот, но тот мгновенно набивается песком. Закидывают толстяка в джип, будто мешок грецких орехов.
Давят на газ. От колес взлетает фонтан пыли, который тут же разносится ветром.
Сижу, моргаю. Водительская дверь болтается, поскрипывая.
Песчинки бьют по металлу.
Хватаюсь за ручку, упираюсь плечом. Дверца не поддается. Бью изо всех сил. Вываливаюсь наружу. Рюкзак падает следом. Хватаюсь за лямки и карабкаюсь прочь, за ближайшую дюну.
На ноги не подняться. Песок слепит, забивает глаза.
Желтизна.
Буря ушла и виднеется пыльным облаком вдалеке. Дышу сквозь платок, капюшон не снимаю.
Солнце обжигает кипящим маслом. Во рту моток колючей проволоки, больно сделать глоток.
Песок забрался под одежду, смешался с потом, разъедает кислотой кожу. Крупицы везде — в уголках глаз, на ресницах и зубах. Песку очень нравятся щели, особенно между зубов.
Рюкзак потяжелел вдвое. Бросаю на землю.
Связываю веревку из одежды. В пустыне нет дерева — не повеситься.
Тащу рюкзак за собой на поводке из одежды. Тот, как тяжеленный гроб, упирается, прорывает борозду.
Ноги буксуют, спотыкаются, уходят в песок по щиколотку. Икры ноют. Каждая новая дюна дается труднее. Вниз прыжками — отталкиваюсь как астронавт. Падаю на задницу, гребу руками и ногами.
Затем следует новый, долгий и изматывающий подъем.
Оказавшись на вершине бархана, обессилевший, плюхаюсь на песок. Оглядываюсь по сторонам.
Бесконечные желтые гребни уходят к горизонту.
Пустыня плывет. Дюны скользят, неспешно, словно миллионы гигантских улиток. По несколько метров в год.
Передо мной лежит камушек. Что он тут делает?
Поднимаю. Действительно, камушек. Может, я на одной из тех дюн, что убывает? Обнажила то, что прятала долгое время.