Солнце медленно течет к горизонту. Сплющилось желтком и краснеет. Поднимается марсианский океан. Все запачкалось, одежда побагровела. Сгоревшие кисти рук сделались свекольными.
Смачиваю глотку горячей водой. Есть не хочется — сразу наедаешься водой.
Закрываю веки.
Волнистые узоры, как пьяные, гуляют перед глазами.
Делаю еще глоток, вода проходит насквозь.
Тишина.
Что-то перебегает с места на место. Замирает, и снова бежит.
Вот оно оказалось совсем близко, остановилось.
— Ас-саляму алейкум!
Открываю глаза.
Совсем уж стемнело, на небе висит желтый блин.
— И тебе мир, ящерица, — отвечаю.
Та стоит черная, с плоским хвостом и ирокезом вдоль позвоночника. Толстая морда повернута профилем — смотрит правым глазом.
— Ты не поешь и не танцуешь? — интересуется дракончик.
Изучает пришельца желтым глазом, теперь уже левым.
— Почему ты грустишь?
— Я потерялся, — говорю.
— Тот, кто следует сердцу — не теряется.
— А я вот заблудился!
— Ты в правильном месте, разве ты не видишь?
— Оставь меня, — отмахиваюсь, — я устал, где цель?
— Ладно, — сказала ящерица, перебежав на новое место. — Ты сам. И есть цель.
— Погоди.
Застыл черный хвост.
— А ты почему не поешь, почему не танцуешь?
Сквозь потрескивание песчинок пробивается какая-то мелодия. Вроде бы.
Не разобрать.
— Жизнь — моя песня.
— Тогда что твой танец?
Ящерица промолчала.
Перебежала в темноту, растворившись.
Ночь веет прохладой. В небе вспыхивают падающие звезды. Луна позолотила треугольные крыши. Я — тот, кто шагает по маргариновым дюнам. Ступаю легко и беззвучно, звериными лапами, навстречу мелодии. Ведомый шальной красотой. Мне никуда и не нужно, а просто есть ноги, которыми приятно шагать. Шагать — все равно, что дышать.
За очередным барханом вижу шатер, у подножия. Из узкой тряпичной щели сочится приветливый свет. Кто-то играет на лютне. Верблюды, почуяв присутствие гостя, издали протяжные крики, необычные, словно они — переселенцы с далекой планеты.
В шатре были настелены ковры, висела картина. Меня там тепло приняли и налили горячий чай.
МУДРОСТЬ
Рассветное зарево осыпало лепестками роз холодные волны. Те поднимаются, скользят беспорядочно, как акульи спины. Иногда сталкиваются друг с другом, и в воздух взлетает столб брызг.
Акилес бороздил темную поверхность океана, взбивая пышную пену. От кормы корабля далеко назад растянулся лазурный шлейф. Над вывернутой наизнанку бороздой парила одинокая птица, растопырив длинные и худые, в форме бумеранга, крылья.
Взмахов она практически не делала. Птица то вздымалась вверх, то штопором падала в самую гущу. Затем ее снова подбрасывало воздушным потоком.
Утренний свет окропил румянцем женские щеки. Чилийка стояла на левом борту корабля, укутанная в платок, в куртке цвета хаки с меховым капюшоном. Глядела вдаль. От ее легкого дыхания поднимался пар.
За сутки корабль продвинулся еще на полтысячи километров южнее. Заметно похолодало. Веет как из открытого утром холодильника. Значит, льды уже близко.
Женщина достала блокнот из вязаной сумочки и чиркнула пару быстрых дрожащих строчек.
Прошло двое моряков в камуфляже, крепких, хорошо утепленных. Поздоровались.
— Buenos días, — ответила та.
Вскоре подошел мужчина с термосом, и женщина приветливо улыбнулась. Они ничего не сказали друг другу, лишь перекинулись взглядами, как двое детишек, обменявшихся игрушками.
Путешественник налил кипяток в стакан с трубочкой и протянул женщине. Она осторожно прикоснулась губами к металлической соломинке. Поднялся горячий чай и лег на язык обжигающей терпкостью.
— Ух какой! — возвращает. — Отличный мате!
Мужчина залил новую порцию кипятка в железный стаканчик. Некоторое время он потягивал крепкий напиток, глядя вдаль.
Пробились первые желтые лучики, согревая щеки. Чилийка непроизвольно вздрогнула. Затем принялась натирать ладошки, словно между ними трубочка корицы.
Неожиданно она вскинула руку:
— Смотри, кит!