Всматриваюсь в пустоту. Тишина обволакивает. Но не тишина как отсутствие, а тишина, полная звенящей вибрации.
Теперь я смог увидеть тишину, состоящую из золотых песчинок. Каждая песчинка живая — звенящий колокольчик. Из них соткана вся материя. Время от времени волнами проходят вибрации, и система перестраивается. Будто некто встряхивает скатерть, стараясь смахнуть крошки. Но они остаются, образуя новые узоры: песчинки рассеиваются и сбиваются вместе, формируя плотные объекты.
Кое-где образуются области пустоты, черные, где нет колокольчиков. Мое внимание привлекает такое пятно. Всматриваюсь, пытаюсь заглянуть внутрь. Вдруг темнота хватает, сдавливая волю. Скручивает сверлом, затягивает в водоворот — не вырваться. Пытаюсь открыть глаза, физические глаза, но никак. Тело немое. Не пробудиться.
Обволакивает черный холод — ледяная река.
Теряю сознание.
Толкаем тележку, дребезжат канистры с водой. Иногда тележка идет гладко, но чаще попадает в рытвины, упирается. Водопровода нет, потому каждый день ходим на колонку.
Маленькая негритянка трудится со мной наравне. Вцепилась хрупкими ручками и толкает усердно, черные ноздри раздуваются. Сквозь гладкость кожи напрягаются прожилки мускул. Босые пальцы ног упираются в засохший грунт, напоминающий черствый зефир.
Женщины и дети в Африке работают усердно. По сути, весь африканский мир тащится усилиями женщин и детей.
Тонкие смоляные ножки торчат из-под короткого платья с оранжевыми кленовыми листьями. Африканка из него давно выросла, но донашивает за сестрами. А раньше платье носил кто-то еще. В Африке все только так и работает — на донашивании.
Смотрю на округлое лицо. Улыбается. Всегда, как не посмотрю — улыбается. Не помню когда не улыбалась.
Эта юная африканка ничего не имеет. Всю жизнь она живет в доме из глины, вместе с семьей из шестнадцати человек, с тех самых пор, как в четыре года от нее отказались родные из-за невозможности прокормить. Ходит в переношенном платье и, представьте себе, улыбается! Выглядит гораздо счастливее, чем люди, у которых все есть. Этим черный континент и подкупает — в людях живет искра.
Девочка что-то мурлычет под нос, напевает. И, кажется, готова пуститься в пляс, как веселая обезьянка.
— Comment ça va? — спрашиваю.
— Ça va, — улыбается.
— Зачем резать куриц?
— А что, тебе жалко? — смеется.
Тележка скрипит, толкаем.
— Все зависит от ритуала, — говорит. — Могут быть не только курицы, а также щенки, котята, барашки и животные покрупнее. Если проводить ритуал у океана, тогда щенков нельзя, для этого только птицы.
— И что за ритуал был в прошлый раз? — спрашиваю.
Смотрит на меня.
— Для защиты.
— От кого?
— От злых духов. Когда жертва умирает, духи забирают ее, оставляя тебя в покое.
— И сколько нужно жертв?
Смеется.
— Бабуля предупреждала, что ты будешь задавать кучу вопросов. Поэтому просила передать, чтобы ты не переживал.
Девочка проговорила внятно, по слогам, будто поясняет глухому:
— И-бога избавит те-бя от власти де-мона.
— Ибога?
— Кора корня, которую ты съел.
— А-а, — киваю, морщась. — Ибогу я помню. А что произошло дальше?
— Да кто ж тебя знает! — качнув деревянными сережками. — Ты видел сны наяву. Сидел, пялился в пустоту, а затем рухнул на пол без остатка сил.
— И сколько времени я так сидел?
— Сорок два часа.
— Что! — отпрыгиваю от тележки.
Стою побледневший. Мне казалось, ритуал длился от силы часа четыре.
— Ау, ты в порядке? — спрашивает африканка.
— Словно два дня бродил по пустыне, — вытираю лоб.
Киа становится рядом.
Пристально разглядывает.
— Бабуля говорит, что ты — особенный. Не совсем обычный белый человек и, вообще, человек. Тебя сопровождает сила, которая привела сюда, велела принять и сделала частью семьи.
— Велела принять?
— Да. Когда тебя привезли, ты был совсем плох — лежал мертвый на заднем сидении. Сначала, еще до границы, водитель развернулся и повез тебя обратно в Аккру. И дальше, по его словам, ему перегородили путь.
Девочка улыбается, ожидая, чтобы я попросил продолжения истории.