И больше никого. Это был наш день, только наш! Надев на ее тонкий палец обручальное кольцо, я поднял жену на руки и понес, не знаю куда. Просто шлепал голыми пятками по морской пене. Полина смеялась. Нас преследовали бабочки.
Шли годы.
Я уволился из офиса и начал собственное дело. Бизнес шел хорошо. Мы ни в чем себе не отказывали. Решили построить за городом дом.
Четвертый совместный наш декабрь оказался подозрительно теплым. Ни мороза тебе, ни ветра. С неба лениво падали клочья. Не иначе, кошки подрались в поле из одуванчиков. Белый пух лег на кончики ушей и облепил одежду.
Мы молча брели по пустой и заснеженной улице. Молодые рябины качались в мерцании фонарей, бросая на тротуар дрожащие тени. Неуклюжие снегири обгладывали ягоды с сахарных веток.
Там, в самом конце Камышовой улицы, заканчивается не только улица, но и город. Если перебраться через ров, то попадаешь в лесок. Проследовав дальше, по сугробам, мимо деревьев, выбираешься на открытое пространство, полное неподвижных камышей с пушистыми шапками.
Никаких зданий. Лишь бескрайняя пустошь, покрытая ледяной коркой. Ширь такая, что глаза, совершенно не привыкшие смотреть вдаль, начинают слезиться.
Мы гуляли вдоль залива, и под ногами хрустело. Казалось, шагаем мы по краю мира, с которого можно свалиться, как с какой-нибудь скользкой крыши.
Снежный покров стер границу воды и берега, и мы даже не заметили, что идем по хрупкому льду. Пока тот не затрещал китайской хлопушкой. С криками мы поскакали к твердому основанию.
Природа осталась невозмутимой. Снег сыпался кокосовой стружкой, заметая наше присутствие.
— Сюда, — веду жену в чащу деревьев.
Сугробы здесь глубже, ноги утопают в рыхлую подушку по колено.
Полина попыталась что-то спросить, но я не расслышал. Тяну за руку.
Останавливаемся среди худых осин.
— Как же красиво, — смотрю вверх на исцарапанное небо. — Необычное место!
Полина даже не оглянулась.
— Погоди, тут что-то есть, — опускаюсь на колени.
Раскидываю пушистый снег.
Из глубины сугроба показался уголок газеты.
— Не надо, — спешно проговорила жена. — Пойдем быстрее.
Действительно, никогда не знаешь что спрятано под коварным снегом. В лесополосе на окраине города.
Вытащив из-под снега находку, поднимаюсь.
— Это тебе, — протягиваю тюльпаны.
Полина резко убрала руки, словно перед ней не цветы, а трупики белых мышей.
Смотрит испуганно:
— От-куда?
— Говорю же, — встаю вплотную, — место магическое.
— Нет!
Она попятилась назад и, не удержавшись на ногах, плюхнулась в снег.
Полина сидела в сугробе, вздрагивая, закрыв лицо ладонями. Челку и рукава облепил сырой пух. Не сразу получилось разобрать, жена смеется или всхлипывает.
«Наверное, прогадал с тюльпанами», — подумалось мне.
Стряхнув мокрым рукавом слезы, жена посмотрела на меня. Ее лицо выразило неописуемую горечь — смесь грусти, злости, отчаяния и вкуса гранатовой кожуры.
Мной завладел ужас. Череп проткнуло. Будто с высокой крыши свалилась сосулька, вскрыв кость. Глаза запеленало чем-то горячим и едким. Я умер. Там, в ту же секунду.
Растворяясь в небытие. Только бы не видеть этого взгляда — хуже пытки.
На меня смотрели глаза ненавидящей женщины.
От мухоморов сушняк, нужно запить. Выхожу с ведерком наружу, черпаю снежинки из горбатого сугроба.
Слышу шорох. Достаю фонарь, всматриваюсь в темноту длинных сосен. Падающие клочья мерцают в луче света.
Там, в глубине шершавых стволов, две снежинки вдруг вспыхнули ярко. Застыли. Сдвинулись на пяток метров и снова замерли. Сверкают, что-то вынюхивают.
Я сходил в дом, вернувшись с консервной банкой.
Смотрю в темноту. Глаза еще там, по-прежнему смотрят.
Рассекаю холодный металл. Нож оставляет зубастую борозду. То же самое, что терять любимого человека: как не вскрывай жестянку, выходит уродство. Очередная пиранья, полная пустоты.
Срываю пластину, и ладонь вздрагивает. Пальцы наливаются теплом струящейся крови.
Кидаю банку на снег, подальше к соснам.
Достаю платок, придавливая глубокий порез. Ткань темнеет.