Пожимаю плечами.
— Машину десять раз в химчистку отдал, и все равно что-то находила. Я до того привык оправдываться, что подумал: а что, если жена права? Ведь улики-то убедительные! Что, если я на самом деле ей изменял? Только не помню. Вообще-то, у меня память идеальная. Но наверняка тот я, оказавшийся в этом новом говенном мире — у него есть свое прошлое, отличающееся от моего.
— Че?
— Вселенная сдвинулась, ты разве не видишь? Мы теперь в новом времени и пространстве.
Вася смотрит непонимающе.
— Ну, на сервере мапа сменилась. Был раньше «де даст», а сейчас «де нюк».
— А-а, — кивает.
— Солнце светит иначе. Помню такое теплое, желтоватое солнышко. А сейчас, что за белая хрень? Лампа дневного света в ангаре. Другая звезда, ярче старого солнца в разы!
Повар достает папиросу. Огонь на секунду освещает сощурившееся усатое лицо, затем схлопывается в красную точку.
— Дай, — говорит, — пятьдесят рублей до понедельника.
— У тебя нет понедельников, — отвечаю.
— Да ладно, друга-то поддержать.
Достаю мятую купюру.
Его долг уже одиннадцать тысяч шестьсот двадцать четыре рубля. И двадцать одна копейка. На эти деньги можно купить два куба обрезной доски или десять камазов ворованного чернозема.
Может, сознание мое никуда и не перемещалось, просто я идиот?
Вася передает папиросу. Затягиваюсь.
— Ты представь, что Вселенная работает как радио, — кашляю.
— Ну.
— Она меняется, происходят разрывы — скачки. Будто кто-то щелкает переключатель, меняя волну. Понимаешь? При этом все песни существуют всегда, параллельно, на разных частотах. Но твое сознание настроено только на одну конкретную волну.
— И че, епт?
— Как че? Мир сменил частоту!! Мы прыгнули в параллельную реальность, где Полина меня ненавидит. И мне приходится сидеть тут с тобой, алкоголиком.
Вася смачно отрыгивает и встает с качелей. Отходит на десяток метров, остановился. Поднявшись на носки, глубоко почесал между ягодиц, понюхал ладонь и побрел дальше к ларьку.
Через пятнадцать минут возвращается с горячительной жидкостью.
Влезает обвисшими брюками в узкие качели, те скрипуче поскуливают.
— Знаешь, что это за дым, — тычет в небо пальцем, — вон там.
— Крематорий?
— Нет, — срывает крышку с бутылки. — От крематория дым не клубится, и воняет горелыми костями, гадко, как сверлят зуб. А это, братуха, котельная. Она дымит, значит скоро зима.
— И что?
— А то, что не все выживут, — нюхает стеклянное горлышко. — Начинается сезон самоубийств. Многие, очень многие замерзнут. Бездомные собаки окончательно вымрут.
Чешет подмышку, задумчиво смотрит вдаль.
— Лучше всего зимой знаешь кому? Кошкам. Они укроются в подвалах, там крысы и горячие трубы. Дракон тоже переживет.
— Какой еще дракон, ты в своем уме?
— Эту зиму обещают суровой, — разглядывает изумрудную фею на этикетке, — для меня это будет вторая. Поэтому послушай внимательно, нужно запастись алкоголем и ненавистью. На месяцы вперед. Ненависть — живучая падла, преодолеет любой мороз. Только так можно выжить. Это и есть дракон.
Протягивает бутылку.
Чувствую запах фенхеля вперемешку с застарелым потом васиной подмышки.
Мотаю головой.
— Я тебе скажу правду, брат, только не обижайся…
Делает глоток.
Занюхивает грязным рукавом, на котором повисли шарики репейника — видимо, упал в траву по дороге в ларек.
— Ты сам загубил все. Не услышал ее. Не помог искупить вину. Вот эта вина и поглотила сначала ее, а теперь уничтожает тебя.
— Какая вина?
— Более горькая, чем полынь. Так сильно ненавидят кого-то, когда невозможно ужиться с виной. Дракон питается виной. И растет быстро, как на дрожжах.
Повар икает, вздрагивая, будто от удара электричеством.
Морщится, сдерживая икоту:
— Ты вскормил ее ненависть, — тычет на меня пальцем. — Какие гадости только не делала, ты потакал. Вот и разбушевался огонь, и ты попал, дружок. Поэтому вся твоя жизнь пылает как спичка. Дракон не успокоится, пока не испепелит все.
Закидывает голову и хохочет.
— И как же я должен был ей помочь?
Вася хмурит брови, склоняется в мою сторону.