Настя поворачивает голову, глядя ошарашенно.
— Нет же, Господи, нет! — пятится назад. — Да как ты можешь…
Пренебрежительно качает головой.
— Катись ты к дьяволу, пьянчуга!
Спешит прочь.
Догоняю, схватив за рукав. Девушка закричала, вырвалась и поспешила прочь. Шпильки застучали как удаляющийся поезд.
Тут же, со скрипом, тормозит мокрыми колодками милицейский уазик. Выходят двое в форме, хлопнув железными дверями.
— Ребят, у меня документы в маш…
Дыхание пропало. Падаю на колени.
От плотного удара живот режет тысячей осколков.
Пока я корчился, задыхаясь, с мокрыми коленями, крысы в погонах обчистили карманы — забрали купюры, мелочь и все, что нашли. Среди мелочи было обручальное кольцо. Уазик уехал.
Кряхтя, поднимаюсь с тротуара. Шатаясь, кое-как добираюсь до машины. Василий сидит внутри, закинув голову, с открытым ртом и храпит. На щеке засохла капля кетчупа.
Бью в плечо.
— Ай! Ты чего?
— Ничего! Дай глотнуть.
— Слушай, — говорит он. — Займи полтинник, еще успею на второй тайм.
— Ага, погоди секунду…
Выбираюсь из машины, обхожу.
Открываю пассажирскую дверь и тащу подонка за шкирку — тяжелый, как кабан.
Упирается.
Вытаскиваю кое-как наружу.
Повар падает коленом на асфальт, затем медленно поднимается.
— Вот тебе полтинник! — наотмашь бью в скулу. — Ненавижу, мразь!
Вася, пошатнувшись, попятился назад, но устоял. Вытер нос.
Смотрит исподлобья. В глазницах сверкнули два угля.
Надвигается на меня.
Поднимаю кулаки, готовый сцепиться с усатым кабаном.
Подойдя вплотную, Повар вдруг расплылся в улыбке.
Кладет тяжелую руку на мое плечо и дружески похлопывает. Стоит довольный, с гордым видом, будто не по морде получил, а взаймы.
Затем разворачивается и направляется прочь.
Дойдя до арки, он обернулся и, разразившись хохотом, побрел дальше.
Из черноты тоннеля еще какое-то время доносился угасающий смех.
Через месяц, я слышал, Васю избили. Возвращался он домой ночью, как обычно пьяный. Во дворе, на улице Уточкина, на него налетели сзади. Ударили тяжелым в затылок. Затем долго пинали и прыгали на лицо. Вот такая русская забава.
Соскребли копейки из рваных карманов. Расстроились, что нет мобильника — помочились на истекающее кровью полуживое существо. В самом деле, откуда им знать, что телефон Василий пропил прошлой зимой.
В госпитале Повара долго сшивали обратно, по частям, как Франкенштейна. Он растолстел от медикаментов.
Затем пришла зима.
Самый злобный и беспощадный Декабрь.
С тех пор о Поваре ничего не слышно.
МЕСТЬ
Упав в снег, переворачиваюсь на спину. Смотрю на черное небо, изрезанное переплетением веток — как трещины на лобовом стекле. А что, если там наверху кто-то бродит по небу, как по тонкому исцарапанному льду?
Поднимаюсь. Ползу дальше, через сугробы. Ладонь, покрытая кровавой коркой, ноет.
Рюкзак давит на плечи. Руки и ноги проваливаются в снег. Утопаю по самую задницу, гребу руками. Ветер швыряет охапки снега в лицо. Снег набился в ботинки. Штаны, впитав сырость, склеились с кожей.
Снежные наносы преобразили очертания местности. Ползаю туда-сюда, распихивая сугробы. Не найти нужный.
Делаю взмах, протыкаю черенком лопаты рыхлую дюну — деревяшка проваливается в пустоту.
Прорываюсь дальше. И дальше.
Снова пустота.
Взмах, дерево ударяется о металл. Да!
Раскидываю снег в стороны. Из снежной толщи показалась битая фара. Углубляюсь, обкапываю черный капот.
Водительская дверь поддается, забираюсь внутрь. Если бы не снег, укрывший машину, дверь ни за что не отворить. Влажный ветер склеивает стыки кузова и держит крепче сварки.
Двигатель схватывается и тут же глохнет.
Один-два-три-четыре-пять.
Поворачиваю ключ.
Машина кашляет, трясется, но не оживает. Ну же, давай!
Один-два-три-четыре-пять…
Громкий рык мотора разлетается по округе.
Отлично! Сейчас прогреюсь, расчищу впереди лопатой и вырвусь из снежного плена. Заберусь на проселочную дорогу, в колею, и путь в город открыт.