— Это называется пищевая цепочка, — зажигает сигарету.
Машет спичкой и бросает на пол.
— И все уважают эту цепочку. Так работает бизнес, так работает жизнь. Крупный плавает над мелким и поедает его.
Курит.
— Доставщик пиццы, — опускает ладонь к бедру, — находится здесь.
Кивает в сторону Насти.
— Вон та симпатяга, — перемещает руку на уровень пояса, — вот тут она.
Усмехается. Поправляет толстый кожаный ремень.
— А ты со своим баром чуть выше, вот где-то здесь, ясно? А все, кто над тобой — тебе не обязательно видеть, но полагается уважать.
Подходит к висящей на стене картине. Разглядывает. Берется мохнатой рукой и снимает со стены.
Сжимаю челюсть, все мышцы напряглись.
Бородач пускает дым на картину. Вертит в руках, разглядывая так и сяк, под разными углами.
— Какая экспрессия! — меняет он тон. — А образ женщины, мм, такой манящий и опасный. И окровавленный нож — великолепно!
Сижу, не сводя с хищника глаз. Какой к лешему нож, думаю. В самом деле, придурку везде ножи чудятся.
Дагестанец поворачивается, и наши взгляды скрещиваются как сабли.
— Да ладно! — восклицает он. — Твое творчество? Ха, да ты — Ван Гог. Серьезно! Я ведь это, в Эрмитаж частенько хожу. Вдохновляет меня перед боем. Хороший музей, отличное собрание Рембрандта… А ты знал, что сотни кошек живут там, охраняя картины от мышей? Ненавижу мерзких кошек! Но без них искусство испытало бы кризис.
Стряхивает сигаретный пепел.
— Рембрандт, и вообще голландцы, слишком мрачные. А французы какие-то ванильные — педики все. Но твоя работа прям по мне. Здесь есть вкус, глубина, интрига…
Затягивается с задумчивым видом, но резко выплевывает дым:
— Слушай, я возьму твой шедевр на время.
— Исключено, — говорю сквозь зубы.
— Ладно…
Вешает картину на место.
— Честно скажу тебе, Ван Гог, мне нравится твой стиль.
Подходит к столику и отдирает торчащий нож.
Напрягаюсь.
— Потому я все время был так мягок с тобой, врубаешь?
Встает позади. Массажирует мерзкой лапой мое плечо, больно мнет крысиными пальцами.
Склоняется к уху:
— Но ты в этих джунглях сам за себя. У тебя нет ни братьев, ни крыши. Ты — маленький и пушистый. И ты у нас в долгу. Потому сам рассуди, трезво оцени реалии.
Хватает за волосы, задрав мою голову. Холодная сталь упирается в кадык. Не глотнуть — во рту копится ртуть с горечью сгоревших семечек.
— Думаешь, мы не знаем твои слабые места? Мы все о тебе знаем. Знаем лучше, чем твоя жена. Я всегда получаю то, что причитается.
Нож скользит по горлу, обжигая. Падаю на пол. Корчусь в судорогах, схватившись за шею.
Дагестанцы хохочут.
Крови нет, всего пара капель. Тыльная сторона ножа оставила неглубокую царапину.
Главарь подает знак. Лысый толстяк открывает портфель и достает бумажки.
Слышу грубый голос:
— Подписывай!
Кто я? Кем являюсь в этой пищевой цепочке несправедливости?
Вцепляюсь разводным ключом в ржавую гайку. Та окислилась, отказывается сдвинуться, намертво прикипела. Бью несколько раз о проклятую железяку. По трубам разносится стальное эхо. Вгрызаюсь снова в гайку, упираюсь всем весом. Тщетно.
Снова ударяю, со всей силы. Ключ выскальзывает из кровоточащей ладони и падает в грязную воду, бульк!
Твою ж мать!
Освещаю фонариком мутную жижу под ногами. Ныряю рукой под воду. Рукав пальто намок и потяжелел.
Мимо, извиваясь, проплывает жирная крыса.
За первой крысой появляется еще одна.
Затем еще. Что за чертовщина?
В один миг вода пришла в движение, будто закипев. Стая шерстяных спин барахтается, спешно уплывая прочь.
Ха! Чувствуют крысиные кишки, запахло жареным!
Фонарь погас.
И вдруг как тряхнет! Меня аж подбросило, но удалось удержаться на ногах.
Потолок опустился, все под ним заискрилось, нависли переплетения проводов.
Откуда-то сверху посыпались крысы. Писк повсюду. Одна крыса упала, обездвиженная, и плавает брюхом кверху.