По тротуару, подгоняемый порывами воздуха, кружится пакет от универмага Гуанабара. Мимо проходит парочка, держась за руки, пританцовывая — мужчина и транссексуал в туфлях сорок второго размера. Под одной из скамеек лежит босоногий бездомный. И даже он, с грязными пятками, занимает нужное место в композиции.
Вик говорит, что мы живем в сказочном мире, где все возможно. В той же Амазонке плавает розовый дельфин. Просто невообразимо, розовый! И его можно потрогать. Протянуть руку и дотронуться, также легко, как до лежачего бомжа. Только кто его, бомжа, хочет трогать?
В наушнике играет Пантера.
Голуби сгрудились перед скамейкой, поедая хлебные крошки.
Вик протягивает новую ложку с асаи.
Темнеет.
Влюбленные на набережной, перед ними железная коробочка с раскаленными кубиками. Дымит чайник, необычный, с гравировкой и узким изогнутым носиком. Неподалеку, в сени мандаринового дерева, сидят два старика в тюбетейках. Играют в шахматы. И давно так сидят, без движений, видимо, вовсе позабыли чей ход.
Вик снимает с углей закипевший чайник и наполняет стеклянный стаканчик. Поднимает высоко, растягивая липкую струю. Чай пенится. Стаканчик заполняется наполовину багровым кипятком, наполовину пышной пеной, а на самом дне зеленые листики.
Солнце опустилось за океан, подсветив горизонт, и облака вспыхнули клочками горящей бумаги. Старики сидят помрачневшие, окончательно сгорбились — походят на шахматных коней.
Вик говорит, что исход партии зависит не столько от игроков, сколько от наблюдателя. Чтобы им стать, нужно сдаться: откинуть всю пену, опустошиться.
Девушка сжимает в ладони горячий стаканчик.
День и ночь не сменяют друг друга, а растекаются по пространству паутиной, как шахматные клетки. Всякий день сопровождается множеством ночей, и все они сцеплены уголками.
Мятный напиток разливается согревающим узором по телу.
Мерцание свечей.
Влюбленные томно развалились в обнимку, ничем не прикрытые, среди подушек. Мулатка упала головой на плечо партнера. Быстро дышит, слушая частые удары его сердца. Вик зажигает сигарету, прислоняет к губам девушки. При затягивается. Выпускает струю дыма, которая ползет вдоль его светлой кожи, путаясь в волосках на груди.
Мулатка любуется контрастом обнаженных тел.
— Мы как корица и сливки, — говорит.
Вик смеется.
Он — словно туман. Такой близкий, но попытаешься дотянуться — ускользает. Будто вовсе не существует. Но ведь существует!
Девушка приподнимается, поправляя взъерошенные волосы. Вокруг неспешно плавятся свечи.
Смотрит на столик — фигуры сдвинулись. Снова.
Черный слон, которого она выдвинула, уже съеден. Белые потеряли королеву, но, несмотря на это, идут в атаку, прорывают защиту противника. Белая ладья вышла вперед, удерживая середину доски.
Ходы делаются сами по себе. Когда При не смотрит, и сознание находится где-то еще. Сколько не пыталась она подсмотреть, уловить хоть какое-то движение — фигуры застывают гипсовыми статуями. Но стоит отвернуться и не думать, партия развивается.
Всякий раз, замечая изменения, как обе армии теряют строй, несут потери и хаотично путаются друг в друге, становится дурно. Слезы на глазах. Ведь так не хочется, чтобы что-то менялось! Но оно продолжает, идет к развязке. У любой игры есть конец, ведь правда?
Хочется взвыть. Что будет, когда мы пройдем НАШ шестой километр?!
Нет!! Смахивает со стола фигуры. Те рассыпались по столу, ударяясь — та-та-та-та! Часть улетела на матрас и подушки.
Девушка поднимается и направляется к окну. Резко распахивает балконную дверь. Голуби, сидевшие на бетонной плите, разлетелись в темноту.
Балкон здесь — просто плита, выпирающая из стены. Коряво торчит арматура. Дом не достроен.
При садится на порог. Курит голая в дверном проеме, напоминая картину в рамке. Свет далеких фонарей золотит изгиб черного тела.
Вик говорит, что игра ведется на многих досках одновременно, на их смешении.