Вторых и третьих фраз у него было множество, а вот первая никак не давалась. Когда Скептик начал от любви впадать в меланхолию, а от меланхолии — в лень, он попросил у Штоммы разрешить ему колоть дрова ночью. «Слишком много шуму будет, — ответил хозяин дома и дал ему латать велосипедные камеры. — А вот это — дело тихое».
Может, стоит еще написать краткие личные характеристики: кто видел казначея СДПГ, переходящего из комнаты в комнату (от Кубе к Вишневскому) в нашем партийном бараке, тот лицезрел самодвижущийся принцип социал-демократии: несгибаемого пожизненного кассира, остающегося и в сомнительных случаях (при оказании сопротивления) пунктуальным, невозмутимым и образцовым. И в подполье собирал партийные взносы. (Улитка на втягивающейся ноге.)
«Как начать? — сказала живущая в подвале мокрица. — Во всяком случае не так». Скептик начал писать письма, которые не мог отправить; тем не менее стал писать ответы на неотправленные письма и до конца войны поддерживал оживленную и (выборочно) все еще достойную внимания переписку.
О чем я теперь говорю, выступая по три раза в день? Об оплачиваемом отпуске по болезни для рабочих, о законе, определяющем права и обязанности добровольцев, работающих в развивающихся странах, о договоре о нераспространении атомного оружия, о совокупной школе как предпосылке для политической активности, всегда слишком пространно говорю о Вилли и новой восточной политике, о Штраусе и Барцеле (совокупно именуемых Штрауцель), о жизненном опыте, который кажется мне бесценным? — о радикализме в Германии, когда левые и правые лозунги становятся взаимозаменяемыми, — все еще не будучи уверен в исходе выборов, к сожалению (все еще) не свободный — буквально изнемогающий от работы в газете.
В подвале ничего нового. Скептик хотел заплакать, но лишь помигал глазами — ничего не получилось. Даже когда он направлял куда надо руки Лизбет, они оставались безучастными. Ничего, никакого отклика. Временами он, изголодавшись по нежности, умолял ее: «Будь хоть немного поласковее. Хотя бы чуть-чуть…» Но она, видимо, оставила все на кладбище.
Вероятно, я слишком уверен в себе. Вероятно, мне бы следовало больше говорить с людьми о личном. Поменьше официальщины: закон приспособления.
Если бы Аугст, к примеру, больше нравился сам себе…
Когда сырая северная стена в подвале начала крошиться, Скептик смог мыслить смело, возвышенно и без страховочной сетки. Улитка-канатоходец: сколько может продлиться напряжение.
Если бы Аугст занялся коллекционированием. Да чего угодно: хотя бы картонных кружочков для пивных кружек.
— Привезешь мне, дашь мне, купишь мне?
— Хотелось бы знать, Франц: сможешь ты три часа подряд не говорить о деньгах?
— Попробую. А сколько ты мне дашь, если получится?
Поскольку любовь Скептика к Лизбет осталась без ответа, она не утратила свежести. Он принялся принаряжать свою любовь, называл ее молоком, солью, лугом, забвением, расселиной, счастьем, всем на свете. Лизбет Штомма была вещью в себе и равнодушно, словно вешалка, позволяла навешивать на себя разные лестные слова.
Теперь слишком поздно предложить Аугсту перейти на «ты».
Когда Скептик, придя в отчаяние, поносил книги — «Гробы слов!», — неграмотный Штомма порол его.
Если любовь делает кого-то ревнивым, он проглатывает снотворные таблетки жены (или любовницы), надеясь, что съедает предмет ее снов.
У микрофона: Аугст. — Лизбет умолкла окончательно.
Дети, на помощь! — Уже не я говорю, оно само говорит из меня: «…убежден… а именно… тем не менее…»
Мои друзья: кто следующий, у кого еще откроется язва желудка?
И мрачный пессимизм Лео Бауэра, когда он интерпретирует до последней запятой излишне благоприятные прогнозы Института исследования общественного мнения или Института прикладной общественной науки.
И все же лишь упомянуть? (Улитка как свинцовая статуэтка.) Кьеркегор говорит о герметизме.
Когда Лизбет Штомма умолкла окончательно, ничего не изменилось: просто она перестала пользоваться речью. Продолжала ходить на кладбище, а также на рынок, прилавки которого скудели день ото дня. Она по-прежнему приходила к Скептику и ложилась на его тюфяк. Но уже ни слова об увиденном на кладбище.