Застрявшее в памяти от поездок:
В Херне микрофон перед воротами шахты не работал. В Люнене пришло больше школьников, чем избирателей. Когда я после затянувшегося диспута и множества кружек выпитого пива ехал с нашим кандидатом Лемпом из Фехты в Клоппенбург, я не выдержал, попросил Лемпа остановиться по малой нужде и, пока справлял ее на опушке типичного южноольденбургского низкорослого леса, сочинил нескончаемо длинную филиппику барцелевидным политикам в возрасте сорока с гаком:
ваши речи, скользкие, как жидкое мыло,
ваши очки, бегающие из стороны в сторону,
ваши католические косые взгляды на злачные места,
ваша старательная серость,
ваш не облагаемый налогом загар горнолыжников,
ваша гермафродитная самодостаточность,
ваша индифферентность гермафродитов…
(Намеренно ли Скептик привел в качестве примера виноградную улитку? Теперь, глядя через лупу, он убедился в реалистичности своей утопии: мужское и женское начала взаимно уподобляются. Одно не нуждается в другом. Скептик заполняет свои таблицы: этапы пути, ведущего к счастью.)
— Что ты все пишешь и пишешь? Только и знаешь, что писать. А о лошадках и моих кроликах ты тоже пишешь? Или только о своей СДПГ? Не пора ли наконец кончить?
Послушай, дочка. Все время и везде. Я пишу, даже когда выступаю-слушаю-отвечаю.
Я пишу, когда жую шницель, хожу по гравию, когда обливаюсь потом, зажатый в толпе, когда молчу, стоя перед враждебно скандирующим залом, когда варю бобы с копченым окороком, когда воображаю себя где-то еще…
На металлургическом заводе в Оберхаузене во время выпуска металла из летки, между башнями химического комбината «Вакер», в стекляшке-автомате, выплевывающем бутылочки с острой приправой, и в Дортмунде, пока члены производственного совета ждут, когда осядет пена в литровых кружках с пивом, я записываю все, что могу успеть.
Часто только прилагательные: клевый-чеканутый-тормозной.
Или начала фраз: молодой человек, четыре года назад в Клоппенбурге бросавший в меня яйца, просит задним числом извинить его, так как…
Когда в Оснабрюке я пил кофе с членами инициативной группы избирателей и против меня сидел карикатурист Фриц Вольф, я понял, почему меланхолия ищет спасения в юморе…
Или у Лео Бауэра: пока он рассказывал мне свою жизнь, я понял, глядя на его спокойное лицо, под которым бурлит лава, значение слов «одиночное заключение», ибо его язва желудка, приобретенная в Сибири…
(Ты права, Лаура: часто я пишу только для того, чтобы доказать самому себе, что я существую и что это именно я пишу слова на бумажках, которые потом пускаю по ветру.)
И когда рейс откладывается, и когда хочу побороть усталость, и плавая на спине, и отгородившись общим шумом, и счищая шкурку с луковицы, и рисуя себе, как Скептик пытается на своем тюфяке слиться с женщиной, всегда и везде, даже если я оскорблен и вынужден смолчать, я записываю разные слова.
То, что осталось незаписанным.
Фразы, засевшие в мозгу, преследуют меня,
не отстают и требуют, чтобы их напечатали.
Цех холодной прокатки, втиснутый в долину: все тоньше листовое железо.
Я пишу на мокрых от дождя сланцевых крышах, в дождевых лужах на транспортерной ленте: Я. Я. Я.
Даже если я сейчас еду в Тюбинген и, направляясь к Аугсту, должен еще заглянуть в подвал к Скептику, я имею в виду себя, как всегда, так и сейчас, когда поверяю бумаге эти строки или описываю огороды под Брухзалем (выращивание спаржи), я пишу об одном и том же: о нашем спертом воздухе, о нашей вони.
Скептик продел шнурок и повесил лупу на шею: его и мои таблицы.
24
— К ужину мы накрыли, имея и вас в виду, — сказала фрау Аугст. — Вы не причиняете нам никаких лишних хлопот.
Заехав на часок к Нётлингу — чтобы выяснить, в каких случаях прибегают к псалму 23, — я вернулся на Венделинштрассе.
Согласен, Рауль, ты имеешь полное право сказать: «Уж лучше дрессировать блох»; но я остаюсь при своем: когда штудиенасессору Герману Отту по политическим причинам пришлось укрыться в подвале неотесанного и добродушного торговца велосипедами, то он возродил улиточьи бега (развлечение египетских феллахов и израильских рабов в эпоху фараонов) и превратил их в особый вид спорта. Он устраивал в подвале состязания одновозрастных и разновозрастных улиток. Это игра, за которой можно наблюдать молча. Часто улитки застревали на дистанции, и их приходилось (мысленно) подгонять. Игра, противоречащая времени и его шуму.