В общем, отношение ко мне изменилось в корне. Авербах говорит:
— Я читал главы Киршону, Сутырину. Все хвалят. А потом объявляю, что это писал Бек, и никто не верит.
И еще наговорил много разных разностей.
Сказал: дадим денег, Горький сам напишет в Кузнецкстрой, что вещь такая-то — такая-то, и надо еще работать, нельзя в незрелом виде давать драгоценный материал и т. д. и т. д. В, общем, говорит, ни о чем не думай, думай только о работе.
10 августа.
Малеевка. Как тяжело, как тяжело приниматься за работу.
Сейчас утро, позавтракали, надо садиться писать — и не хочется. Сегодня опять была бессонная ночь. Устал, здорово устал,
Рад телеграмме о твоем выезде в Москву. Это последнее мое письмо из Малеевки в Кузнецк.
Вследствие усталости новые главы получаются очень, очень сырыми. В них мало находок. Но все-таки я допишу. Когда текст лежит на бумаге, даже самый черновой, видишь слабости и провалы.
Я вижу, что у меня нет образа Эйхе. Эйхе есть, появляется тут и там, а образа нет. Я и раньше это как-то понимал, но сейчас это режет глаз. А ведь Эйхе — одно из центральных лиц в дальнейших главах. Надо так же любовно его вылепить, как и Курако. А я почти ничего об Эйхе не знаю. Значит, надо работать, собирать материал, просить, чтобы о нем рассказали, идти к его жене, к его друзьям, к нему.
Меня очень интересует и образ Бурова — председателя Гипромеза (да и образ — собирательный — самого Гипромеза). Это тоже не доработано. Тоже не доведено до степени образа.
Но я не унываю, не страшусь. Верю, что дело мне по силам. Нужно только время, время, время.
Меня здорово подбодрил Авербах. Вот у них правильная установка — не торопись, доработай до спелости. Как я за это благодарен! Мне самому этого хочется больше всего — доработать, довести,— и я боялся, что не позволят. Авербах предлагал мне взяться одному за писание всей истории Кузнецкстроя. Надо обдумать. Но об этом поговорим, когда приедешь.
1934
12 февраля.
Второй день я в Новосибирске. Вчера отправил телеграмму Авербаху. Вот ее текст: «Столковался редколлегией по всем вопросам но ввиду поведения краевого оргкомитета напечатавшего в припадке восторга черновики без разрешения автора ныне припадке раскаяния начавшего кампанию проработки категорически заявляю отказе дальнейшей работы заявление высылаю почтой днями буду Москве Бек».
Заявление я составлю окончательно завтра утром (вчера и сегодня весь день — беседы для книги).
Немедленно послать телеграмму заставило меня следующее обстоятельство. В крайкоме встречаю В. — это бородач, член здешнего оргкомитета, претендующий на роль идеологического вождя в Новосибирске, заявляющий себя участником больших революционных событий в Сибири,— встречаю В. и говорю:
— Вот мне с вами надо провести беседу.
Он отвечает:
— Никаких бесед я с вами вести не буду, никаких материалов не дам, я не считаю вас способным писать историю завода.
Добавляет:
— Разговаривать с вами не стану, выскажусь в печати.
И все это нервно, брызжа слюной, задыхаясь.
Как хорошо, что я заранее решил, как буду реагировать на подобные афронты. В душе я даже обрадовался вспышке В.— внесена ясность: работать нельзя. Пишу телеграмму и иду (по совету Андрея Кулакова, с которым я встретился и поболтал) к культпропу крайкома Колотилову. У него на столе как раз лежит перепечатанное на машинке письмо в главную редакцию по поводу моей книги, которое принесено ему на подпись. Уголком глаза вижу: «Культпроп возражает против издания…»
Я даю ему свою телеграмму (копию) и в возмущенном тоне рассказываю про резолюцию. У меня осталось впечатление, что резолюция была согласована с Колотиловым (он ее защищал по существу), однако он сразу сказал:
— Я первый раз слышу, что вещь напечатана без вашего согласия. Это меняет все дело.
И тут же позвонил в «Сибирские огни». Итина — ответственного редактора — не было, его зам Коптелов ответил, что он слышал об этом, но точно не знает.
Я заявляю, что на собрании не было принято никакой резолюции.
— Значит, это подлог? — спрашивает Колотилов.
— Безусловно.
Рассказываю про В. Прощаюсь, оставляя Колотилова в некотором смущении.
Потом я зашел в редакцию «Сибирских огней». Там Итин и кто-то еще. Итин пытается кое-как выпутаться, сваливает все на Кудрявцева (которого в городе нет). Расстаемся так: я ругаюсь, они виновато молчат.
Но, в общем, все это пустяки, мышиная возня, которая, признаюсь, мало меня трогает. Все идет так, как нужно. Мой поступок приостановит кампанию в печати, а там посмотрим.