24 ноября.
Спешу дать отчет о вчерашнем дне. В общем, можно поздравить меня с некоторой победой.
Прихожу к секретарю Шлейфера,— изящная дамочка Белла Яковлевна. Даю ей письма от «Знамени» и от Вернера. Она восклицает:
— Это вы, товарищ Бек? Ах, я читала вашу повесть. Какая чудесная повесть! Илья Осипович здесь. Я сейчас же ему доложу.
Я остановил ее, поблагодарил («очень приятно» и т. д.) и говорю:
— Я не хочу идти к товарищу Шлейферу именно сейчас. Вы спросите, когда у него будет свободных полчаса. Я тогда приду, и мы с ним потолкуем.
Она уходит к Шлейферу, быстро возвращается:
— Знаете, у него как раз сейчас свободное время. Через пять минут он может вас принять.
Боже мой! А я в темной затрапезной рубашке. Неужели синяя шикарная рубашка не будет использована в решающий час?! И самое главное — я не захватил с собой папку стенограмм, которые должен был разложить, как образцы товара. Я говорю:
— Я сейчас побегу в гостиницу за материалами и через восемь минут буду здесь.
И побежал. Гостиница расположена довольно близко. Влетел в номер, сорвал рубашку, высыпал на стол запонки, надеваю перед зеркалом новую рубашку, задняя запонка не держит, воротник сзади отрывается, я хотел уж бросить ее, надеть старую, но сказал себе: «спокойствие, спокойствие», приладил еще раз, осмотрелся, схватил папку и помчался обратно.
Белла взглянула на меня с некоторой усмешкой (или это мне показалось). Интересно, заметила ли она мое переодевание?
Вхожу к Шлейферу. Благообразный человек с очень белым лицом и клинообразной, хорошо расчесанной рыжей бородой (очевидно, он ее любит и холит). Спокойный, тихий голос, подчеркнутое спокойствие жестов.
Я начинаю ему рассказывать о своей работе. Вынимаю стенограммы. Он придвигает к себе стенограмму Межлаука, пробегает несколько строк и… Представь, начинает читать. Читает страницу, другую, третью.
Я сижу, смотрю в потолок. Время идет, он читает, я молчу. Наконец он опомнился:
— Дайте мне, товарищ Бек, на выходной день почитать эти материалы. Помощь я вам окажу. Я уже написал Вернеру, что вся нужная помощь будет вам оказана.
Я говорю, что нужны деньги на стенограммы.
— Сколько, сколько? — торопит он.
Я отвечаю, подсчитывая вслух смету:
— Двести стенограмм по пятьдесят рублей — десять тысяч.
— Ого! — восклицает он.— Для этого мне нужно специальное разрешение… А сколько нужно до конца года?
— Две с половиной тысячи.
— Хорошо,— говорит он,— полторы тысячи вы получите от нас и тысячу от «Трубостали». Я отдам распоряжение, чтобы на эту сумму оплачивались счета.
На этом пока кончился наш разговор. Я считаю положение превосходным. Деньги на стенографисток обеспечены. Буду вести беседы, Шлейфер платит!
25 ноября.
Вчера провел беседу с проф. Рубиным. Пришлось потратить много нервной энергии, чтобы убедить его рассказывать при стенографистке. Боится: как бы чего не вышло. Побеседую с ним и наедине.
26 ноября.
Ну, у меня машина завертелась. Провожу по две беседы в день, стремлюсь даже к трем.
Вчера начал беседы с Луговцовым, другом Бардина. Это человек маленького роста (он с детства был заморышем), с жидкими усами и прекрасными добрыми глазами. Вот здесь я напал на золотую жилу — дед горновой, отец горновой, а самому ему, юноше, Курако помог стать инженером. Милый человек, изумительный рассказчик!
27 ноября.
Работа у меня двигается удовлетворительно. Проведено шесть бесед, и на следующие дни назначено по две беседы ежедневно.
Узнал много о Межлауке (Иване). Оказывается, у него, когда он был директором Енакиевского завода, умерло двое детей — от голодовки, неустройства.
Особенно восхищают меня беседы с Луговцовым,— это как раз такой тип, которого мне не хватало, чтобы роман стал полноценным. Там, в той картине, которая складывается из разных судеб, мне не хватает народа, низов, страдания, проклятия капитализму. Все это есть в фигуре Луговцова. Его отец горновой, детство прошло в Юзовке, кругом смерти, страдания. С этого я и начну вещь. И потом он, Максим Луговцов, всюду идет вместе с Бардиным, как друг и помощник. Этим и линия Бардина укрепляется,— она у меня еще до сих пор слабовата.
Числа шестого декабря поеду в Мариуполь к директору «Азовстали» Гугелю, оттуда в Сталино, и 20-го — 25-го буду в Москве.
28 ноября.
Сейчас я написал письмо Ивану Ивановичу Межлауку — рассказал, что делаю, как идет работа, предупредил, что приеду в конце декабря.
Мои литературные планы немного меняются. Я предполагаю довольно быстро написать «Доменщиков», отделив эту вещь от «Югостали». Луговцов дал материал, который позволяет выделить из большого замысла отдельную первую повесть. Потом засяду за «Югосталь».