— Ничего не знаю.
— Где он нынче побывал? Откуда таким, не в своей тарелке, появился?
— Не знаю. Пойду выясню.
Герасимов прошагал в кабинет.
Несколько минут спустя он меня позвал.
— Пойдемте.
— А что там?
Он досадливо махнул рукой:
— Не пойму Дементьева. Какая-то мура. Пошли.
В кабинете сидели и стояли несколько членов редколлегии: не утративший обычного спокойного вида, ничему не удивляющийся Кондратович; горбоносый, со всегдашней ироничной искоркой в глазах Лакшин; рыхлый добродушный Марьямов, встретивший меня с какой-то беспомощной улыбкой. Дементьев, уже без пальто и шляпы, занимал центральное место за обширным письменным столом. Мне показалось, что он еще раскраснелся. Были розовы и залысины, глубоко вдававшиеся в темную, небрежно зачесанную шевелюру.
Некоторое время все молчали.
Дементьев обратился ко мне:
— Садитесь.— Затем спросил: — Что вы нам дали?
— Как что? Роман.
— Кого в нем вывели?
— То есть что значит кого?
— Это, дорогой мой,— вновь загромыхали его диаконовские «о»,— значит вот что. Вдова Тевосяна подала заявление, что у вас выведен ее покойный муж.
— Позвольте, во-первых, я ей рукописи не давал.
— А мы тем более не давали. Разбирайтесь сами, каким способом эта вдова… Ну, как ее зовут?
— Ольга Александровна Хвалебнова,— подсказал я.
— Да, да, Хвалебнова… Разбирайтесь сами, почему она оказалась такой сведущей. Так или иначе, ей ваш роман известен. Она там узнала своего мужа. И возмущена. Вас обвиняет в клевете. Обратилась,— движением головы он показал наверх,— обратилась в высокий адрес с заявлением.
— Позвольте, я хочу спросить…
— Нет, я хочу спросить! — Дементьев явно распалялся.— Что это за метод натаскивать в роман действительных людей? Кто вас этому учил? Ничего, кроме скандальных последствий, вам это не прибавит.
— Александр Григорьевич, да мой герой вовсе не Тевосян. Было бы смешно, если я вам стал бы разъяснять, что такое художественный образ.
Однако Дементьев уже, что называется, зашелся и меня почти не слушал. Он перескочил к роману «Тля» недавно вышедшему, действительно скандальному, антихудожественному, в котором слегка завуалированные вымышленными именами действуют плоские фигурки реальных участников литературной борьбы.
Вмешался Герасимов, до сих пор молчавший:
— К чему вам еще понадобилась «Тля»?
— Вот к чему. Мы выступаем против «Тли». А сами, что же, будем печатать роман, изготовленный по такой же рецептуре?
— Александр Григорьевич,— возразил я,— вы же не читали.
— Не читал. Но принципиально отвергаю этот бесцеремонный метод перелицовки подлинных людей в персонажи литературы.
Разумеется, я был ошарашен. И не столько вмешательством вдовы Тевосяна (такую возможность я предусматривал, когда отстуканные машинисткой экземпляры от меня, с моего стола, уходили на люди), сколько выпадами Дементьева. Его, обычно умницу, я просто не узнавал. Интересно, как случилось, что он эдак вышиблен из равновесия? Узнаю ли когда-нибудь тайну сию?
Собравшись с мыслями, я вступил в спор. Пустился и в теорию. Откуда же нам брать свои сюжеты и своих героев, как не из действительности? Изучение жизни. Что это — пустые слова? Для меня писательство без этого немыслимо. А классики? Вот вам Тургенев. Нам же известны прототипы Рудина, Базарова, многих других тургеневских героев. И вместе с тем Рудин все же не Бакунин. Если писателю удалось создать характер, произведение искусства, прототипы, откуда бы он их ни взял, перевоплощены, преображены.
Конечно, Дементьев перебивал, твердил свое, но мало-помалу стал слушать внимательней. Раз-другой мелькнула свойственная ему умная усмешка. Я еще так и сяк отводил обвинения вдовы.
— Повторяю, Александр Григорьевич, мой Онисимов— это не Тевосян.
— Не знаю. Не читал.
— Прочтите же. Потом будете судить.
— Нет, дорогой, возьмите свою рукопись домой. Обдумайте. Потом, наверное, сочтете за благо поработать. А пока вот вам лист бумаги. Запишите-ка по пунктам, чем же именно вызван протест вдовы.
Дементьев достал блокнот и, заглядывая туда, продиктовал мне восемь пунктов, в которых вдова Тевосяна (или, как выяснилось, семья Тевосяна) указывала на возмутившие ее черты моего героя. Вышла кратенькая сводка:
Служака. До политики нет никакого дела.
Недобрый оскал, жестокий оскал. Преданная собака Сталина. Именно поэтому не был арестован.
Оправдывает репрессии тридцать седьмого — тридцать восьмого годов, несмотря на гибель сестры.