А я не хочу — ни в какую не хочу! — лишаться этой главы. Так что же делать?
— Может быть, превратить писателя в кинорежиссера?— нерешительно сказал Герасимов. И сам себе ответил: — Все равно, характер же останется…
Так или иначе, надо предвидеть это новое затруднение, связанное уже с Твардовским.
На вечерней прогулке повстречал Ивана Тимофеевича Козлова. Мы живем в соседних домах, отношения самые добрые. Козлов — и редактор и критик. Не раз он хорошо отзывался в печати о моих работах, а я это помню: не избалован. Он с недавних пор ведает отделом прозы в журнале «Знамя». Прогуливаемся, разговариваем о том о сем. Конечно, зашла речь и о моем новом романе. Козлов попросил:
— Дайте познакомиться.
И я дал. (…)
Теперь надо терпеливо выждать. И главное, дождаться, что скажет Твардовский (он сейчас в Италии).
Что же, пока буду писать. Я уже начал маленькую повесть о Серго Орджоникидзе. Сегодня, после всех потрясений, вновь принимаюсь за нее.
1965
15 января.
Малеевка. Итак, я снова в Малеевке, в нашей общей писательской усадьбе, в Доме творчества. Люблю здесь поработать.
Немного о моих делах. Рождественские каникулы провел с Таней (ей скоро шестнадцать) и с Н. в Ленинграде. Ленинград — родина Н. Вот мама с дочкой и занялись осмотром города, музеев, беготней по гостям.
Я же почти каждый день усаживался за письменный стол. Кое-что написал. У меня сейчас в работе небольшая повесть «Серго». Я ее хорошо себе представляю. Думаю, она будет интересна. Надеюсь, что месяца через два я ее сделаю. И постараюсь все это время пробыть в Малеевке.
С романом положение пока без перемен. Твардовский еще не читал. Герасимов сказал, что только двенадцатого или тринадцатого даст ему рукопись. Не знаю, взял ли уже Трифоныч.
Кроме того, я обратился к Константину Симонову, сказал, что хочу знать его мнение о только что законченном своем романе. И принес ему рукопись. Симонов теперь не ведет какого-либо журнала, я просто хочу с ним посоветоваться как с умным и опытнейшим литератором. Звонил ему отсюда. Он еще не прочитал.
Что же, спокойно гоню повесть. Знаю, что и роман еще потребует много труда. Готов к этому.
25 января.
Уезжал в Москву. И теперь все не приду в себя, не могу работать, взволнован нашим московским писательским собранием, переживаю.
На собрании держал себя невыдержанно, вскакивал, задавал вопросы (о кворуме и т. д.). Не знаю, надо ли было это делать. Не лучше ли избрать роль созерцателя? Прихожу к мысли (и уже не впервые), что общественная борьба — не для меня. Нервная система не выдерживает. Вот и теперь после собрания — верней, после того, как я выразил там свои несогласия, требование соблюдать устав, выразил, не перейдя границ, лишь приставая с вопросами — не могу прийти в себя. Надо беречь свою расположенность к работе, не растрачивать себя в мелкой борьбе. Мой фронт — это письменный стол, моя борьба — произведение. И заруби себе это, Саша, на носу.
Теперь о романе. На собрании во время перерыва я подошел к Твардовскому. Он выглядит ужасно, весь какой-то желтый, мятый. Говорят, с Нового года болел.
— Александр Трифонович, тебе дали мой роман?
— Читать не буду.
— Почему?
— Через суд хочешь печатать? Я с этой бабой связываться не стану.
Говорит раздраженно, взгляд тяжелый. Отвечаю:
— Ну, раз так, не обижайся, если я отдам в другое место.
Он немного сбавил тон:
— Ты поговори с моими людьми в журнале.
— Зачем мне идти к ним, когда я говорю прямо с тобой. Так будешь читать или нет?
Он, видимо, опять раздражился:
— Принеси мне бумагу от семьи Тевосяна, что они не возражают против опубликования. Тогда прочту.
— Нет. Я этого никогда не сделаю.
— Как хочешь.
— Ладно. Но не обижайся, не считай меня морально неправым, если я буду иметь дело с другой редакцией.
Тут уж в нем взыграло самолюбие. Он бросил:
— Верни аванс и отдавай куда угодно.
— Договорились.
И я отошел. Отошел, решив передать роман в «Знамя». Не буду Твардовского улещивать. Люблю его, но надоела фанаберия. Надежно себя чуствую в седле со своим новым романом. Да и семейки Тевосяна не боюсь.
На следующий день я отправился в «Новый мир», пересказал Герасимову свой разговор с Трифонычем.