— Покидаю, значит, вас. Перехожу в другой журнал.
— Подождите, не решайте еще этого. Подождите хоть до понедельника. Я постараюсь воздействовать на Твардовского. Он сам не знал, что говорил. Я уйду из редакции, если он так себя ведет.
Герасимов кипятился, я не поддавался. Чего еще тянуть? Зачем навязываться? Ориентируюсь уже на «Знамя». Уже и Козлову (ему вещь понравилась) сказал, что предлагаю рукопись в «Знамя».
И никто из новомирцев ни в чем не сможет меня упрекнуть. Вот такие пироги. Только теперь мысль опять поворачивается к тому, о чем пишу, слабо проблескивают Серго, его жена, другие действующие лица повести. Еще денек переболею и впрягусь в работу.
28 января.
Малеевка. Позавчера опять ездил в Москву, побывал у Симонова. Посидели часа полтора в его домашнем кабинете, основательно поговорили.
Мой роман произвел на него хорошее впечатление. Сказал:
— Очень интересная вещь.
Но считает (и, пожалуй, правильно), что вещь не закончена:
— Ощущение такое, что это лишь три пятых романа.
Страницы, где дан Петр, «художественно разочаровывают». И опять он прав. Посоветовал:
— Пусть Петр пока останется загадочным. Это лучше.
Ему понравилось, как написан Сталин, фигуру Онисимова тоже счел удавшейся, значительной.
— И академик убедителен. Веришь, такой был.— Мне запомнилось, что тут он, имея в виду моего академика, добавил: — Можно же было в самые крутые времена сказать Сталину: нет!
Пожалуй, в интонации мелькнуло что-то личное. Ведь сам-то Симонов, сколь знаю, ни разу не смог так поступить. И впоследствии осудил себя за это. Видимо, до сих пор у него продолжается эта душевная работа, выработка отношения к Сталину.
Давая оценку персонажам романа, Симонов дошел и до Пыжова. Сказал, что слишком явно проглядывает Фадеев. Затем чувствуется раздраженность автора (это, по-моему, неверно). Надо бы, по мнению Симонова, писать о Фадееве сочувственно. А сочувствия-де нет.
Внимательно все выслушав, я наконец сказал, что на пути романа возникли затруднения.
— В связи с Фадеевым?
— Не угадали. Пыжова в крайнем случае можно вычеркнуть. Дело идет обо всем романе.
И я рассказал о письме семьи Тевосяна.
— Ох, в который раз это с вами случается!
Он даже засмеялся.
Да, Симонов был редактором «Нового мира», когда там печатался после многих мытарств мой роман «Жизнь Бережкова». Не кто иной, как прототип главного героя, требовал запретить публикацию вещи, писал протесты заявлял, что герой-де авантюристичен, необаятелен и т. п. Пришлось проделать кропотливую долгую работу, (в которой мне тогда помогла Н.), чтобы как можно дальше уйти от прототипа.
Рассмеявшись, Симонов сразу же дал несколько хороших советов. Он легко импровизировал. Я поражался, как быстро тут же на месте он сумел найти ряд метких предложений. Почти все я с готовностью воспринимал. Попробую перечислить:
— Еще резче изменить внешность. Дать эдакого русака.
Вместо арестованной сестры вывести арестованного сводного брата (имевшего другую фамилию).
В романе наряду с Онисимовым фигурирует мельком и Тевосян. Смелей употреблять этот прием. Ввести пошире Тевосяна под его собственным именем. Дать сцену с участием Тевосяна. И пусть он занимает позицию поддержки Петра.
Упомянуть и Малышева, и Завенягина.
Исключить Баку, то есть пребывание Онисимова в Баку. Послать его как военного куда-то на Восточный фронт. (Не знаю, это мне вряд ли удастся.)
Пусть Пыжов войдет в роман не как друг Онисимова по студенческим годам, а как ученик Челышева.
И еще что-то. У меня все это записано на отдельном листке.
Я от души поблагодарил Симонова. И не скрыл удивления:
— Как быстро у вас это рождается!
— Э, а сколько я намаялся со своим Серпилиным. Дан ведь командующий армией, и надо было сделать так, чтобы никто не смог бы схватить за руку: это, мол, такой-то. Уж по-всякому прикидывал и примеривал…
Разговор с Симоновым сразу перебросил мои мысли от нашего собрания — надолго же застряли впечатления — к делу, к роману. И с новой энергией берусь над ним работать. Да, последую почти всем советам Симонова. Впрочем, сейчас все это лишь продумываю. (…)
25 апреля.
Примерно месяц работал в Малеевке. Затем четыре дня пробыл в Москве (конечно, там не до писания). И снова вернулся Малеевку.
За месяц сделал одну большую вставку, своего рода вставную новеллу объемом свыше листа. Это — сшибка Петра и Онисимова. Получилось, кажется, удачно. Роман не только не испорчен, а стал еще острее. Показан казарменный порядок, который при Онисимове вводится в промышленность. Заодно решены и некоторые частные задачи (дана еще одна сцена Онисимов — Тевосян, а также встреча двух женщин, жены Онисимова и жены Тевосяна). Дал там же и еще одну сцену со Сталиным, которая идет по хребту моей идеи, обогащает ее, обогащает роман.