Мне он сказал:
— Будем толкать.
О письме семьи Тевосяна выразился так:
— Атачка.
Любопытное словцо. Быть может, ходячее в каком-то кругу.
21 июня.
Понедельник. На этой неделе, которая сегодня начинается, будет, наверное, так или иначе решен вопрос с моим романом.
В «Знамени» появились какие-то признаки затягивания. (…)
Следовало бы писать дальше новую вещь, но нет на душе покоя. Надо выдержать еще несколько дней.
1 июля.
Все, кажется, прояснилось. В «Новом мире» очень быстро прочли. Борис Германович Закс (он раньше вел отдел прозы, а теперь – ответственный секретарь, тоже, как и Дементьев, неусыпно оберегающий журнал, и, следовательно, Твардовского, от опрометчивости) — вечный кисляй, скептик — дал о моем романе отзыв, какого я от него никогда не слышал. Да и не только я. «Отличная книга, талантливая, удачная» и т. д.
Потом прочел Дементьев. Тоже сказал:
— Вы написали хо-ро-ший роман. Это одна из самых лучших ваших книг.
И печатают без промедления. Дают в восьмой номер.
Окончательное редактирование взял на себя Закс. Завтра пойду к нему домой, посидим часа три, и вещь будет готова для набора.
В предназначенном для набора виде дадут еще Твардовскому. Дементьев сказал:
— Абсолютно ручаюсь, что Трифонычу понравится.
Наверное, во вторник или в среду рукопись уйдет в типографию. (…)
Основание для ухода из «Знамени» у меню есть. Сучков вчера улетел за границу, так и не прочитав рукописи в новом виде. А я должен пребывать в неведении, удовлетворена ли редакция вновь написанными главами. И не будут ли предъявлены мне еще какие-либо требования?
Сегодня сам сообщу «Знамени», что забираю роман.
4 июля.
Пятница, 2-го, был трудноватый для меня день.
Три часа сидели над рукописью с Заксом, редактировали для набора. Редактирование очень тщательное, умное. Сняли разные мелкие уколы по адресу Хозяина, кое-что еще по мелочам удалили «страха ради иудейска» — теперь в романе поменьше говорится об арестах, лагерях и т. д.
Удалили три больших куска: 1) чистка Берии (эти страницы я использую в следующей вещи), 2) охоту и проход по Андриановке Петра (этот кусок действительно пустоват) и 3) всего Пыжова.
Образ Пыжова уже был раньше дважды подточен. Первый раз, когда я — ради маскировки прототипов — отказался от того, что он друг юности Онисимова. И второй раз — когда я превратил Пыжова из писателя в кинорежиссера. Получилось что-то неполноценное, недостоверное. Дальнейшие сокращения совсем обессмыслили эту фигуру. Да, лучше совсем снять, чтобы при случае вернуть Пыжова в роман таким, каким он был у меня сначала. На всякий случай завещаю эдак сделать (по экземпляру, который помечен буквой Э, что означает Эталон).
После редактирования сразу поехал в «Знамя». Трудный разговор с Кожевой (так называл Кожевникова Казакевич). Разговаривали в огромном кабинете (это чуть ли не зал) главного редактора. Присутствовал еще Кривицкий и Козлов.
Кожева требовал, настаивал, уговаривал, чтобы я оставил роман в «Знамени». Пытался даже припугнуть:
— Вам несдобровать, если возьмете у нас роман.
Я сумел его тут осадить.
Одним словом, после получасового трудного разговора расстались на том, что я все обдумаю и сообщу редакции, каково мое решение.
Повод к разрыву у меня есть. Впрочем, это одновременно и повод, и истинная серьезная причина: затянули рассмотрение вещи, отодвинули печатание на неопределенный срок, не перевели денег «Новому миру». Ну, и сообщу, что передал туда.
Сегодня, вероятно, будет читать Твардовский. Подожду его слова, прежде чем совсем покинуть «Знамя».
7 июля.
Вчера наконец рукопись сдана в набор в «Новом мире».
В воскресенье прочел Твардовский, одобрил. Мне передали его письменное заключение.(…)
Все-таки письмо вдовы, как вижу, до сих пор действует на Твардовского. Он и сейчас видит ее в Елене Антоновне. Даже в одном месте написал на полях про Елену Антоновну: «Этого она не простит автору». (Речь шла о том, что муж не был с ней откровенен.) Кто же это она?!
Перед сдачей в набор я разговаривал с Дементьевым. Опять я отстаивал право писателя исходить от прототипов. Ссылался на Гоголя, Тургенева. (…) Впрочем, подобные высказывания — они поистине бесчисленны — ему, конечно, известны без меня. Мы на этот раз не спорили, пришли к согласию: суть в претворении лица (или лиц) в образ, в характер. Дементьев твердо заявил:
— Мы займем принципиальную позицию.
Запишу еще один кусочек разговора. К Твардовскому рукопись пошла уже без глав, что были посвящены Писателю, всякое упоминание о нем мы удалили. И все же Трифоныч, как рассказал Дементьев, спросил: